Книга МУР 1951, страница 271 – Сим Симович

Платонов подошел бесшумно, держа руку в кармане москвички на шершавой рукояти нагана, и осторожно толкнул рассохшуюся дощатую дверь.

Майор сидел на скамье у самого огня. На командире была надета старая охотничья куртка из грубого брезента на собачьем меху, стянутая простым ремнем без бляхи. Ни бинтов, ни следов утреннего кровавого месива на исполине не осталось вовсе — широкая шея начальника убойного отдела была чистой, а могучие руки неторопливо щепили сосновые лучины, подкармливая ровное пламя очага. На закопченных булыжниках стоял сплющенный солдатский котелок, в котором весело булькала темная пахучая вода с плавающими брусничными листьями и смолистыми почками.

Крид даже не шелохнулся при звуке шагов, лишь небрежно подбросил сухую ветку в огонь:

— Проходи, Алексей. Садись к теплу, сырость из костей выгоняй. Чай готов, чистый сбор, без городской химии.

Сыщик опустился на чурбак напротив майора, расстегнул пальто. В полумраке беседки свет очага играл на суровом, словно вырубленном из серого гранита лице великана. В отсветах костра Крид казался огромным древним изваянием, пережившим не одну человеческую эпоху.

Алексей достал жестяную коробочку, выкатил на ладонь круглый мятный леденец, но в рот класть не стал — просто сжал в кулаке, не отрывая взгляда от спокойных, бесцветных глаз собеседника:

— Долго мы в прятки играть будем, Виктор Иванович?

Майор снял котелок с огня толстой холщовой тряпицей, достал из вещевого мешка две эмалированные кружки со сколами на донцах и щедро плеснул в них темного терпкого взвара. По беседке поплыл смолистый, дурманящий лесной дух.

— А мы с тобой и не играли, Платонов, — ровно отозвался великан, протягивая кружку сыщику. — Мы просто присматривались. Я ведь не так давно, аккурат прошлой весной пятьдесят первого, нутром почуял: не наш ты человек. Вроде служишь справно, в звании старлея ходишь, карточки хлебные отовариваешь, а посмотришь в глаза — там совсем другая даль плещется.

Алексей медленно отпил обжигающего отвара. Настой приятно вязал рот, разливаясь по телу сухим, густым жаром.

— И что именно во мне не так показалось в пятьдесят первом?

— Да всё не так, — Крид усмехнулся краешком губ, и в этой усмешке не было издевки — только глубокая, вековая усталость. — Помнишь, как ты в прошлом году к нам в отдел пришел дела принимать? Обычный муровский опер живет сегодняшним днем: пайком, поимкой ворья, выговором от начальства да мыслями, как бы до получки дотянуть. А ты по улицам ходишь так, будто старую хронику пересматриваешь. На людей смотришь с какой-то щемящей, виноватой нежностью, словно заранее знаешь судьбу каждого прохожего. Методики осмотра трупов стал применять такие, о которых наши профессора криминалистики еще четверть века не догадаются. Ты на Москву смотрел не снизу вверх, а издалека, из какой-то немыслимой дали. Я тогда и понял: объявился в моем городе гость непрошеный.

В очаге с сухим треском лопнул смолистый сучок. Платонов слушал, чувствуя, как невидимый груз, который приходилось тащить в одиночку среди чужой эпохи, наконец начинает спадать с плеч. Отпираться не имело смысла — этот седой исполин видел его насквозь.

— Из двадцать первого века я, Виктор Иванович. Из две тысячи двадцать четвертого года. Погиб старшим опером уголовного розыска при захвате вооруженного притона под Клином. А очнулся здесь, в Москве, в чужом теле, с чужими документами в кармане. Долго думал, что рассудок помутился от предсмертного бреда, пока заново не научился ходить по этим мостовым и дышать этим воздухом.