Книга МУР 1951, страница 215 – Сим Симович

Седой молчал.

Ветер шевелил седые волоски, выбивавшиеся из-под его папахи. Старик опустил взгляд на серебряный набалдашник трости, сжимая его до побелевших костяшек. В глазах старого вора боролись два смертельных чувства: вековая ненависть к милицейской форме и ледяное понимание того, что офицер перед ним говорит чистую, беспощадную правду. Воровской мир старой России стоял на краю могилы, и толкнуть его туда мог один взбесившийся рецидивист из Печорлага.

— Где Громов, Седой? — тихо, с нажимом спросил Алексей. — Он у Татарина?

Старик тяжело вздохнул, выпустив в морозный воздух струю сизого пара:

— У него твой напарник, старлей. Вчера ввечеру на Каланчевке перехватили. Кто-то из бывших штрафников признал в нем петровского опера. Сабир его живьем держит. Пока держит. Хочет перед сходом на кон поставить, заставить кровью лагерную присягу подписать или кишки выпустить на глазах у братвы, чтоб другим неповадно было с легавыми знаться.

— Где они засели? Говори!

Седой поднял тяжелый, немигающий взгляд:

— А что взамен дашь, Платонов? Жизнь капитана твоего дорого стоит. Если я Сабира сдам — по воровскому закону сам сукой стану. На старости лет в предатели записаться прикажешь?

— Взамен я дам тебе тишину, — чеканно, рубя каждое слово, ответил Алексей. — Я беру Татарина и его десятку на себя. МУР не станет устраивать тотальную зачистку Марьиной Рощи. Мы не тронем твоих людей до конца зимы, закроем глаза на мелких карманников на вокзалах и дадим вам перезимовать без комендантских облав. Ты сохранишь свою масть, Седой. А город сохранит покой. Или так — или через два часа я поднимаю внутренние войска, и завтра к вечеру на твоей малине останутся одни угли. Выбирай.

Старик долго смотрел на темные силуэты кладбищенских вязов. Затем медленно, с трудом вытащил из кармана пальто клочок коричневой оберточной бумаги, на котором огрызком химического карандаша были нацарапаны две строки.

— Кунцево, — выдохнул Седой, протягивая бумагу Платонову. — За железнодорожной веткой, у поймы реки Сетунь. Старый кирпичный завод купца Шапошникова. До революции глину там месили, в войну склады артснарядов держали, а сейчас руины одни стоят. Цеха обвалились, но сушильные печи под землей целы. Там они сидят. Семь человек с карабинами и Сабир. Твой капитан в котельной привязан к чугунной трубе.

Алексей выхватил записку, пряча ее во внутренний карман москвички:

— Сколько у меня времени?

— До шести утра, — старик сжал трость и повернулся спиной к сыщику, шагая к темным воротам погоста. — В шесть часов у них сходка назначена. Сабир собирает беглых с подмосковных лагерей. Если до гудка не успеешь — найдешь своего Громова по частям на рельсах соединительной ветки. И помни наш уговор, Платонов… Воры свое слово держат. Держи и ты свое милицейское.

Старик и его тени растворились в белой метели кладбища.

Платонов остался один среди заснеженных могил. Времени оставалось меньше трех часов. До Кунцево по ночной пурге было добрых двадцать верст, а впереди лежали руины мертвого завода, где семеро лагерных волков уже точили ножи для показательной казни.

Сыщик поправил ремень нагана, надвинул кепку и быстрым, пружинистым шагом бросился сквозь сугробы к выходу на тракт. Наступал час, когда рассчитывать приходилось только на собственный свинец и верность офицерскому долгу.