Книга МУР 1951, страница 213 – Сим Симович

— Виктор Иванович, вы же понимаете: «ждать директив» — это верная смерть для Кости. Если его взяли рецидивисты Татарина, у него нет этих суток. Лагерные волки с ментами не церемонятся. Его режут прямо сейчас, по куску вытягивая жилы.

Майор достал из кармана серебряный портсигар, щелкнул крышкой, но папиросу брать не стал. Взгляд его ушел куда-то за заснеженные кресты Калитниковского погоста:

— Официально, Платонов, я тебе приказать ничего не могу. Дронов побежал жаловаться Мальцеву, меня через полчаса вызовут на Старую площадь на ковер к секретарю по кадрам. Я связан по рукам и ногам партийной дисциплиной. Руки убойного отдела связаны.

— А мои? — негромко спросил Алексей, заглядывая майору прямо в переносицу.

Крид на секунду замер, затем медленно, с едва заметным прищуром посмотрел на старлея:

— А ты, Платонов… Ты сегодня утром подал рапорт о резком ухудшении состояния здоровья. Старое ранение плеча, постельный режим в Малом Казенном. Тебя нет на службе. Ни в сводках, ни на разводах. Если тебя с наганом в кармане прихватит комендантский патруль в воровском притоне — пеняй на себя. Я сделаю вид, что впервые слышу твою фамилию.

— Понял, товарищ майор.

— Ни черта ты не понял, старлей, — Крид сжал плечо Алексея своей тяжелой лапой так, что даже сквозь толстое сукно москвички хрустнули сухожилия. — Татарина ты по кабакам не найдешь. Он в город не сунется, пока не соберет воровскую верхушку. Но в Москве есть люди, которые знают про каждый шорох на уголовном дне. Те, кто сам боится прихода печорских волков больше, чем нашей милиции.

— Седой? — тихо спросила подошедшая Вера.

— Седой, — подтвердил Крид, отпуская руку Платонова. — Старый законник. Держит Марьину Рощу со времен нэпа. Он Татарина помнит еще сопляком с финкой. Если кто и знает, где у беглых логово — только он. Но в райотдел Седой не пойдет, за версту ментов чует. Ищи его через Соломона. И помни, Алексей: времени у тебя до первого утреннего гудка на заводах. Потом начнется резня, которую уже никакой МУР не остановит.

К полуночи Марьина Роща превратилась в глухой, враждебный лабиринт.

Здесь не было парадных сталинских высоток и асфальтированных проспектов. Вдоль кривых, заметенных сугробами переулков тянулись покосившиеся бревенчатые заборы, за которыми лаяли цепные псы, тускло чадили керосиновые коптилки в окнах деревянных бараков, а из темных прогалов между складами пахло сырым углем, перепревшим сеном и застарелым воровским страхом.

Платонов шел по Сущевскому валу, надвинув серую кепку-восьмиклинку на самый лоб. Рука в кармане грела шершавую рукоять нагана — взведенный курок давал то спокойное, волчье ощущение уверенности, без которого в здешние переулки ночью не совался даже взвод автоматчиков.

Он прочесал три шалмана: мутную чайную у Лазаревского кладбища, где собирались старые карманники-«ширмачи», полуподвальную пивную в Октябрьском тупике и бильярдную в глухом бараке артели гужевого транспорта. Везде стояла одна и та же липкая, гнетущая тишина. Урки сидели по углам, сжав челюсти, не прикасаясь к водке; глаза воров были налиты кровью и страхом. Слух о таганской бойне уже просочился на дно: город замер в ожидании лагерного реванша.

Лишь в третьем часу ночи, в сыром подвале бывшего доходного дома у Миусского рынка, старый еврей-старьевщик, трясясь от страха под дулом нагана, прошептал пересохшими губами адрес: