Книга МУР 1951, страница 160 – Сим Симович

Он закрыл за собой остатки двери, привалив ее обломком дубового шкафа, чтобы не сквозило, и остался один среди руин.

Ветер из разбитой форточки шевелил пух и солому на полу. В полумраке каморки пахло пороховым дымом минувших боев, старой пылью и поруганным покоем.

Алексей подошел к мольберту, поднял с пола растерзанный холст и бережно положил его на край уцелевшего круглого стола.

Пальцы сыщика коснулись разорванной ткани. В груди не было растерянности или страха перед могущественным синдикатом Главснаба. Там горела чистая, ясная, беспощадная ненависть.

Эти люди украли победу у сотен тысяч павших солдат, набив карманы золотом из разбомбленных силезских подвалов. Они убивали сослуживцев, грабили вдов дипломатов, скупали за бесценок металл на Сухаревке и считали себя хозяевами этой огромной, истекающей кровью страны. А теперь они посмели прийти сюда. В его единственный угол, растоптав коваными сапогами то немногое светлое, что он пытался вырастить на пепелище чужой жизни.

— Зря вы это сделали, граждане тыловики, — тихо прошептал Платонов в тишину разоренной комнаты. — Очень зря.

Сыщик достал из кармана складной нож, аккуратно срезал остатки холста с переломанных буковых реек и разложил полотно на ровной доске стола.

Время до полуночной встречи на товарной станции Подлипки еще оставалось. И потратить его Алексей собирался не на составление жалобных рапортов полковнику Дронову.

Он собирался навести порядок. Восстановить то, что подлежало восстановлению, и приготовить наган к ночному разговору на железнодорожных путях, где капитан Ванин и его хозяева ответят за каждый растоптанный мазок этой картины.

Сыщик не стал сразу браться за веник. Сначала требовалось вернуть комнате хотя бы подобие крепости.

В коридоре нашлась пара сосновых клиньев и тяжелый ржавый топор, оставленный соседями возле поленницы. Алексей вправил расщепленный дверной косяк обратно в паз, намертво заклинил расщепленные бруски в пазах и загнал три длинных четырехгранных кованых гвоздя обухом прямо в глухую кирпичную кладку стены. Старая дубовая створка встала на место туго, со скрежетом, но теперь выбить ее с одного удара не смог бы и матерый таран. Отрезанный телефонный провод на первом этаже подождет до утра — сейчас любой посторонний звонок из главка только спугнул бы тех, кто шел по следу.

В каморке гулял холодный сквозняк. Пришлось собрать с пола растоптанные книги, прижать фанерой выбитую форточку и заново растопить голландку щепками от переломанных реек мольберта. Сухой бук занялся весело, с треском, озарив закопченные изразцы жаркими алыми всполохами. В комнате постепенно запахло живой древесной смолой, вытесняя застоявшийся смрад чужого вторжения.

Когда огонь окреп, Платонов зажег уцелевшую керосиновую лампу, поставил ее в центр круглого стола и придвинул к себе изувеченный холст.

Растерзанное полотно лежало на досках, словно раненый на перевязочном столе. Два глубоких косых разреза от сапожного ножа разошлись широкими краями, нити грубой льняной саржи ощетинились серой бахромой, а масляный слой в местах удара осыпался до самого белого мелового грунта. На небе над нарисованным Кремлем зияла рваная черная рана, перечеркнутая грязным отпечатком солдатской подковы.

Обычный человек на месте опера скомкал бы эту тряпку и швырнул в печь к щепкам. Но для Алексея этот холст значил неизмеримо больше, чем просто кусок крашеной ткани.