Онлайн книга «МУР 1951»
|
И, обнаружив пустую щель, забитую лишь клочьями старой пакли, неизвестные гости сорвали злобу на том единственном, что связывало Платонова с живым, человеческим миром. Мольберт у окна лежал на полу, раздавленный тяжелыми коваными каблуками. Рейки из сухого бука были переломаны, словно спички, а сам холст… Алексей медленно опустился на одно колено перед обломками подрамника. Это был тот самый холст, над которым старлей сидел долгими глухими вечерами после петровских допросов и ночных облав. Недописанный московский закат. Теплый, медвяный свет заходящего солнца над кирпичными шатрами Кремля, сиреневые тени на речной глади у Крымского моста — единственный кусок тишины, в котором его разорванная надвое душа находила покой среди чужого, жестокого века. Холст был вспорот крест-накрест. Два глубоких, яростных разреза распороли плотную льняную ткань от угла до угла. Тонкие слои масляной краски осыпались мелкими цветными чешуйками на пыльные половицы, а в самом центре изуродованного полотна темнел четкий отпечаток подошвы с тем самым треугольным следом от сорванного шипа на каблуке. В коридоре послышался мелкий, испуганный шорох. — Алешенька… сынок… живой? — из-за расщепленного косяка робко показалось заплаканное лицо тети Паши. Старуха держалась за стену дрожащими руками, ситцевый платок сбился набок, а под левым глазом наливался багровый отек. Алексей мгновенно спрятал наган в карман куртки, поднялся на ноги и шагнул к соседке, бережно поддержав ее под локоть: — Тетя Паша… Что с вами? Вас ударили⁈ Старуха всхлипнула, судорожно вцепившись пальцами в его рукав, и по щекам ее покатились крупные, светлые слезы, оставляя дорожки на посеревшей от пыли коже: — Двое их было, Алеша… Около двух часов пополудни заявились. В шинелях офицерских, серых, без погон, лица шарфами замотаны. Я в коридор с кастрюлей вышла, а они уже твою дверь ломом ковыряют. Я кричать: «Караул, воры, милицию позову!», а верзила сутулый как повернется, да как толкнет меня о сундук… Ломик к горлу приставил, глаза бешеные, мутные, шипит: «Молчи, старая карга, если кишки на кулак намотать не хочешь! Мы из военной комендатуры, твоего жильца под трибунал ведут, а ты за ним в овраг пойдешь!». В комнату вломились, всё вверх дном перевернули, трещало так, будто дом рушится… — Дядя Миша где? — глухо спросил Платонов, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, холодная ярость. — Мишу в дворницкой заперли на засов, телефонный провод на первом этаже ножом перерезали, ироды… — старуха оглядела разоренную комнату и всплеснула руками. — Господи боже мой, да за что ж это? Ты ж с войны пришел весь израненный, день и ночь на службе пропадаешь… Картиночку-то твою за что погубили, варвары⁈ Ты ж над ней как над иконой сидел… — Успокойтесь, тетя Паша, — Алексей говорил негромко, но в голосе его звенел металл такой плотности, что соседка невольно замолчала, испуганно глядя на потемневшее лицо старлея. — Идите к себе. Запритесь на щеколду, поставьте чайник. Мишу я сейчас выпущу, провод починим. Ничего не бойтесь. Они сюда больше не вернутся. — Алеша, в милицию надо… На Петровку звонить! — зашептала старуха. — Это ж разбой средь бела дня! — Сам разберусь, — отрезал сыщик. — Идите в комнату. Проводив соседку до ее дверей и убедившись, что задвижка встала на место, Платонов спустился во двор, сбил навесной засов с дворницкой и помог выбраться перепуганному насмерть дяде Мише. Сунув деду трешку на махорку и строго наказав никому из посторонних двери не открывать, Алексей поднялся обратно в свою разгромленную берлогу. |