Книга МУР 1951, страница 148 – Сим Симович

Платонов подошел к окну, глядя на свинцовые воды Патриарших прудов.

Пасьянс складывался жуткий, темный, пахнущий порохом и фронтовой кровью. Те, кто оставил записку в его почтовом ящике, и те, кто только что выпотрошил квартиру сталинского посланника, говорили на одном языке. На языке Бреслау, Лигницы и трофейных эшелонов сорок пятого года.

— Составляйте протокол, Вера Николаевна, — глухо бросил старлей, поправляя портупею под курткой. — А мы с Костей на Сухаревку двинем. Пора навестить старого часовщика, пока екатерининское золото не переплавили в зубные коронки.

До Колхозной площади, в самое нутро знаменитой Сухаревки, добирались на дребезжащем трамвае-«американке».

Вагон был набит так, что дышать приходилось чужим морозным паром, перегаром и прелым запахом мокрых бабьих платков. На задней площадке Грач профессионально прикрывал напарника широким плечом: левая зашитая рука Платонова не терпела давки, а столичные щипачи на этом маршруте работали виртуозно — могли подрезать карман так чисто, что опомнишься только в дежурке без удостоверения и талонов на сахар.

— Ты, Леха, по сторонам сильно не сверкай стеклами, — вполголоса наставлял напарника Костя, придерживая правой рукой полу своего полушубка, под которой топорщился наган. — Сухаревка — зверь пугливый. Здесь чужого мента чуют за версту по скрипу яловых сапог и спине прямой, как штык. Глаза опусти, шапку на затылок сдвинь и вид сделай придурковатый, вроде демобилизованного из стройбата, который ищет, где бы трофейные портсигары на сало выменять.

— Сам ты из стройбата, — хмыкнул Алексей, доставая из кармана мятную конфету и отправляя ее под язык. Зубы все еще тосковали по папиросе, особенно когда весь вагон дружно смолил самосад в приоткрытые створки дверей, но ментоловый холод приятно бодрил голову. — Думаешь, меня в разведке маскироваться не учили?

— Войсковая разведка, браток, это когда на нейтралке трассера свистят, — Грач сплюнул на рифленый пол тамбура. — А тут минное поле почище Зееловских высот. На Сухаревке закон один: кто громче плачет, тот больше украл. Здесь с сорок пятого года столько генеральского добра осело, что если все в кучу свалить — можно второй Малый театр золотом обшить. Тут и шмотки с венских складов, и ковры персидские, и дедовские часы с боем.

Трамвай взвизгнул бандажами на крутом радиусе и замер напротив грязных, утоптанных в ледяное месиво ворот барахолки.

Сухаревский рынок встретил их густым, оглушающим людским гулом, в котором тонули свистки постовых милиционеров, плач младенцев, ругань торговок и заунывные куплеты гармонистов-инвалидов.

Это было настоящее государство в государстве, раскинувшееся среди кривых переулков, дощатых прилавков и закопченных кирпичных брандмауэров. Тысячи людей колыхались в сером морозном мареве.

В первом ряду стояли бабы в ватниках, продававшие прямо из узлов застиранное довоенное тряпье: ситцевые платья, фильдеперсовые чулки со штопкой, поношенные каракулевые воротники и детские валенки. Дальше шли ряды «железячников» — здесь мужики с земли, расстелив старые мешки, торговали ржавыми напильниками, обломками немецких штыков с грубо сточенными свастиками, бензиновыми зажигалками из гильз и самодельными плитками с открытой спиралью.

Над толпой плыл тяжелый, непередаваемый дух барахолки: запах прогорклого подсолнечного масла, жареных пирожков с ливером, дешевого табака, керосина и мокрой овчины.