Онлайн книга «МУР 1951»
|
В этот самый момент в дверь негромко, по-хозяйски поскреблись. — Алеша! Спишь, что ли, касатик? — послышался из коридора скрипучий, добродушный голос тети Паши. Платонов мгновенно, не издав ни звука, сдвинул брусок обратно, сунул сверток под подушку и накинул поверх солдатское одеяло. Сердце под свитером колотилось часто и тяжело, но голос прозвучал абсолютно ровно: — Не сплю, тетя Паша. Одеваюсь. Что стряслось? Дверь приоткрылась ровно настолько, насколько позволял кованый крюк. В щель просунулось морщинистое, круглое лицо старухи в ситцевом платке. В руках она держала щербатую эмалированную миску, от которой поднимался густой пар с запахом квашеной капусты и разваренной перловки: — Да вот, щей постных наварила со снетками, дай, думаю, племянничка покормлю, а то ходишь худющий, как жердь в заборе, одни глаза горят. Опять всю ночь где-то бандитов ловил? Руку-то вон бережешь, видать, зацепили окаянные? — Зацепили малость, тетя Паша, да до свадьбы заживет, — Алексей подошел, снял крюк и принял горячую миску обеими руками, чувствуя, как от живого домашнего тепла немного отпускает ледяной узел под ложечкой. — Спасибо вам. Век не забуду. — Ешь, ешь, служивый, — старуха цепко оглядела комнату, приметила сдвинутый половик у печки, но расспрашивать не стала, лишь сокрушенно покачала головой. — Ты бы женился, Алеша. Вон какая девица к тебе позавчера прибегала, тоненькая, как березка, в шали пуховой… Балерина, чай? Глазищи черные, испуганные. Бабе в доме быть надо, она и печь истопит, и щи с мясом сварит, а то пропадешь на своей милицейской службе ни за понюх табаку. — Рано мне жениться, мать. Дел невпроворот. Праздники кончатся, там и поглядим. — Ох, дела у них… Вся жизнь в делах, — вздохнула соседка, подоткнула фартук и зашаркала обратно по коридору к своим кастрюлям. — Ложку-то деревянную возьми на полке, жестяной рот раздерешь! Платонов снова запер дверь, поставил миску на край стола, даже не глянув на еду, и вытащил из-под подушки клеенчатый сверток. Лезвие ножа сухо разрезало бечевку. Серая клеенка развернулась, осыпая колени мелкой рыжей ржавчиной, и на стол легли две вещи. Первой был толстый блокнот в темно-синей сафьяновой обложке — стандартная трофейная немецкая полевая книжка комсостава вермахта с чистыми нелинованными листами из плотной бумаги верже. А второй… Второй вещью оказался тяжелый серебряный портсигар с рельефным изображением прусского орла на крышке. Внутри портсигара, обернутые промасленной марлей, лежали три предмета: золотой перстень-печатка с вырезанным фамильным гербом (рука, держащая изогнутый палаш), тонкий латунный ключ с замысловатой бородкой и выбитым номером «40», и сложенная вчетверо топографическая карта окрестностей города Бреслау издания Генерального штаба РККА за сорок четвертый год. Алексей медленно провел ладонью по сафьяновому переплету блокнота. Раскрыл первую страницу. На пожелтевшем листе, выведенный фиолетовыми чернилами из трофейной авторучки, лежал неровный, нервный, но безошибочно узнаваемый почерк — тот самый, которым сам Алексей расписывался в зарплатных ведомостях на Петровке. Почерк настоящего Платонова. '2 мая 1945 года. Окрестности Бреслау. Пригород Клейнбург. Капитуляция неизбежна, гансы выбрасывают белые простыни целыми ротами. Комендатура коменданта крепости генерала Нихофа драпает на запад к американцам. Наш разведвзвод перехватил три штабных фургона с охраной из фельджандармерии у старой кирпичной кирхи. Немцы отстреливались до последнего патрона, положили сержанта Колесникова и двоих ездовых. Вскрыли ящики. Это не штабные документы. Это спецгруз силезского земельного музея и трех банковских хранилищ: золото в слитках, церковная утварь, ковчеги с мощами и три кованых сундука с орденскими знаками и екатерининским серебром. Такого богатства я в жизни не видал даже на картинках в Эрмитаже'. |