Книга МУР 1951, страница 140 – Сим Симович

Что делал там разведрот Платонова? Что спрятал прежний хозяин этого тела в пылающих подвалах немецкого города, если шесть лет спустя эхо тех событий прилетело в центр послевоенной Москвы?

Сыщик медленно поднес клочок бумаги к лицу.

Запаха пороха не было. Пахло сырым подвалом, машинным маслом и дешевой советской махоркой «Ява» — той самой, которую крутят в козьи ножки армейские шофера и грузчики на товарных станциях. Замазка, которой записка крепилась к ящику, была совсем свежей, мягкой, еще не успевшей затвердеть на сквозняке. Человек, оставивший весточку, поднялся в подъезд недавно — возможно, всего полчаса назад, пока Платонов кипятил чайник на общей кухне.

Значит, за домом следили. Знали, в какой ячейке почта старлея. Знали его звание и адрес.

Алексей сложил обрывок газеты вчетверо, спрятал его во внутренний карман куртки, поправил кобуру нагана под полой и неторопливо, не выдавая волнения шагом, вышел на крыльцо.

Двор в Малом Казенном лежал в серой утренней полудреме. Хромой дядя Миша с тяжелым железным ломом не спеша долбил наледь у водосточной трубы, охая на каждом замахе. Из приоткрытых ворот конюшни райпищеторга тянуло теплым конским навозом. На улице не было видно ни подозрительных машин, ни чужих фигур в надвинутых кепках.

— Здорово, Миша, — окликнул старика Платонов, спустившись на две ступеньки.

Дворник оперся на черенок лома, вытер рукавицей мокрый нос и приподнял треух:

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант. Рука-то как? Не беспокоит больше?

— Терпимо. Скажи, дед, в подъезд чужие не заходили с рассвета? Почтальонка была?

Старик нахмурился, поскреб седую щетину на подбородке, вспоминая:

— Почтальонка Шура завсегда к десяти ходит, с утренним рейсом. А чужие… Да вроде не было никого, Алексей Григорьич. Разве что около семи, затемно еще, военный один за калитку шмыгнул. В шинели пехотной, без погон, и шапка ушанкой завязана. Я думал, к шоферу Федьке из третьей квартиры за долгом пришли, к нему вечно сослуживцы заглядывают. Постоял у ящиков минутку, вроде как спичку искал прикурить, да и назад пошел в сторону Покровки. Я и окликать не стал — мало ли служивых по Москве бродит.

— Понятно, — кивнул Алексей. — Ладно, долби лед, Миша. Под ноги песочку подсыпь у крыльца, скользко.

— Сделаем, командир, сделаем.

Платонов развернулся и поднялся обратно на второй этаж.

Дверь в его каморку была заперта на два оборота, цепочка висела на гвозде снаружи — следов взлома не видно. Но теперь эта тихая холостяцкая комната с мольбертом, железной кроватью и голландской печью больше не казалась надежным укрытием.

Прошлое, о котором он не имел ни малейшего понятия, вошло в дом без спроса. И если тот Платонов, чье имя и звание он носил, оставил за собой грязный фронтовой след, то расплачиваться за него придется здесь и сейчас, по законам пятьдесят первого года.

Тяжелый кованый крюк глухо опустился в скобу, отрезая каморку от промозглого коридора. Алексей постоял у входа, прислонившись лбом к холодной филенке двери, и перевел дух.

В комнате было тихо, лишь за тонкой дранковой перегородкой мерно шипел примус соседки, тети Паши, да где-то внизу, на булыжниках Казенного переулка, скрипели колеса водовозной телеги. До сих пор это жилье казалось Платонову тихой гаванью — казенная койка с панцирной сеткой, круглый стол, заваленный загрунтованным картоном, да круглая голландка, в чреве которой еще тлели утренние березовые угли. Но теперь стены давили, словно стенки раскрытого гроба. Чужое прошлое, дремавшее шесть лет, пробило обшивку, и в лицо пахнуло не лавандовым мылом балерин, а тяжелым запахом гари и фронтовой подлости.