Книга МУР 1951, страница 132 – Сим Симович

— Здорово, Прохор. Керосином по дворам не спекулируешь больше?

— Ни в жисть, Иваныч! — истово перекрестился инвалид широким крестом, сверкнув золотой фиксой. — Как ты в сорок восьмом велел на артель щетки вязать пойти, так и сижу на штамповке, честное партийное слово! Ребята вчерась с Марьиной говорили, тебя вроде ранило тяжело под Снегирями? Мы ж тут свечки за тебя в церкви ставили, даром что беспартийные!

— Рано меня отпевать, Прохор. Живи спокойно. Сыну скажи, чтоб в техникум документы подавал, хватит ему по чердакам голубей гонять.

Они пошли дальше, а Платонов лишь удивленно покосился на своего начальника. Чтобы марьинорощинская шантрапа и базарные спекулянты так встречали начальника убойного отдела МУРа, которого в уголовном мире звали «Седым медведем», в голове сыщика укладывалось с трудом.

У кирпичного глухого забора бывшей чаеразвесочной фабрики дорогу им перегородили трое парней. На вид — чистые урchannel: кепки-малокозырки на затылках, хромовые сапоги гармошкой, шелковые белые шарфики под распахнутыми драповыми пальтишками и тяжелые, наглые физиономии молодых блатных, уверенных в собственной безнаказанности. Старший из них, долговязый парень с кривым шрамом через губу, лениво сплюнул сквозь зубы под ноги Алексею и полез в карман за финкой.

— Эй, дяди, закурить не…

Договорить парень не успел. Взгляд его скользнул по неторопливо надвигающейся фигуре Крида, наткнулся на светлые, неподвижные глаза майора, и вся блатная спесь слетела с парня за долю секунды, будто ее смыло ледяной водой из брандспойта. Челюсть парня отвисла, рука в кармане судорожно дернулась и замерла, а двое дружков за его спиной моментально вжали головы в плечи и попятились к забору.

— Чего замолчал, Гусь? — негромко спросил Крид, остановившись в полушаге от долговязого. Голос майора звучал не сердито, а скорее устало, как у отца, заставшего непутевого недоросля за мелкой шкодой. — Доставай железо, раз руку в карман сунул. Поглядим, чему тебя дядька в лагере под Котласом научил.

Гусь побледнел так, что оспенные крапины на его носу посинели. Он торопливо выдернул пустые руки из карманов, прижал их к груди и согнулся в угодливом полупоклоне:

— Виктор Иваныч… Бес попутал, Христом богом клянусь, не признал со спины! Думал, спекулянты с Тишинки за угол свернули! Какое железо, вы что, гражданин начальник! Я ж чистый, как слеза комсомолки, на мебельной фабрике второй месяц ящики сколачиваю!

— Знаю я твои ящики, — Крид смерил парня тяжелым взглядом, от которого тот едва не осел в сугроб. — Скажи Косому и всей вашей шелупони у Стрелецких бань: если на праздники хоть один карман в трамвае дернут или у бабы кошелку срежут — лично приду. И разговаривать в кабинете не стану. Сразу за Сущевский вал в овраг выведу и руки переломаю в трех местах. Усек?

— Все до капли понял, Виктор Иваныч! — зачастил Гусь, пятясь задом и дергая дружков за рукава. — Никакого криминала, тише воды будем сидеть, салют в форточку смотреть! Здоровья вам, батя!

Шпана растворилась в темном проходном дворе так стремительно, словно их ветром сдуло.

— Ловко вы их, — не удержался Платонов, вынимая спичку изо рта. — Вроде и ксиву не доставали, и голоса не повысили, а у них поджилки трясутся сильнее, чем перед расстрельной командой.