Книга МУР 1951, страница 126 – Сим Симович

Впереди маячил тяжелый день: допросы на Петровке, составление обвинительного заключения вместе с Шестаковой, неминуемые разборки с полковником Дроновым и скрытая, глухая война с чекистами Бородина, которые никогда не забудут публичной пощечины в кабинете городского прокурора. Впереди был ноябрьский парад, новые дела, нераскрытые грабежи и темные подворотни Марьиной Рощи.

Но прямо сейчас, на этой пустынной аллее, над которой занимался холодный рассвет великого города, стояла удивительная, кристальная тишина.

Алексей выплюнул измочаленную осиновую спичку в урну у чугунной скамьи, расправил плечи под широким сукном пальто и глубоко, полной грудью вдохнул морозный утренний воздух. В легких больше не было гари.

Только холод, терпкий запах первого снега и чистое, упрямое дыхание живого человека.

Морозное утро выдалось удивительно тихим, будто весь мир за окном решил взять передышку после трех суток бешеной гонки. Сквозь затейливые ледяные пальмовые ветви, наросшие за ночь на стеклах, пробивалось робкое, бледно-золотое солнце. В комнате пахло остывшей голландкой, льняным маслом от холстов и сухой полынью, пучок которой висел у притолоки еще от прежних жильцов.

Алексей проснулся на скрипучей железной койке без привычного толчка тревоги. Сердце не колотилось в горле, за окном не выли сирены, и в голове не тикал проклятый метроном из снегиревского подземелья. Тело, правда, напоминало мешок с битым кирпичом: ребра ныли после кувырков по мерзлому насту, а зашитое левое предплечье под повязкой пульсировало глухой, тупой болью. Но это была простая, понятная боль заживающего мяса, с которой вполне можно было жить.

Старлей сел на матрасе, опустил босые ноги на крашеные половицы и шумно потянулся, слушая, как с сухим треском расправляются позвонки.

— Ну что, Платонов, — негромко сказал он в пустоту комнаты, глядя на свои огрубевшие ладони. — Война войной, а пугать советских граждан диким оскалом больше резона нет.

В медном умывальнике в углу вода за ночь подернулась тонкой стеклянной корочкой. Пришлось разбить ледок черенком ложки, зашипеть от обжигающей стыни и щедро плеснуть колючую влагу в лицо. Сонливость и муть смыло в одно мгновение.

Алексей достал с полочки трофейный немецкий бритвенный станок, круглую баночку с мыльным кремом и помазок из жесткой барсучьей щетины. Взбив тугую, душистую пену прямо в глиняной кружке, он густо намазал щеки и подбородок, глядя в мутноватый осколок зеркала, прибитый к косяку. Из глубины амальгамы на него смотрел крепкий тридцатилетний мужик: серые внимательные глаза без тени вчерашней лихорадки, четкий, упрямый подбородок, тонкий белый след старого осколочного касания на виске.

Бритва пошла по коже с сухим, хрустящим звуком, снимая трехдневную жесткую щетину широкими, уверенными полосами. Левая рука слушалась плохо, пальцы пока покалывало от натянутых шелковых швов, поэтому натягивать кожу на скулах приходилось осторожно, кончиками пальцев, чтобы не потревожить свежую перевязку.

После бритья сыщик плеснул на ладонь щедрую порцию «Тройного» одеколона из граненого флакона. Спирт ожег свежевыбритые щеки яростным, бодрящим огнем, выбив слезу, но в нос ударил чистый, бодрый дух цитрусовой корки и бергамота, окончательно вытравивший из памяти запах больничной карболки.