Книга Мой муж меня не заказывал, страница 115 – Лизирин

— Я не шутил.

— А я, к сожалению, шучу даже когда очень серьёзна. Это мой художественный недостаток.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я, хорошо зная, что если дать ему сейчас набрать полные лёгкие дисциплины и здравого смысла, он начнёт давить так уверенно, что мне придётся либо поссориться с ним прямо здесь, либо признать, что иногда он звучит подозрительно разумно, а это уже опасная тропа, продолжила первой:

— Мы узнали главное. Мы не забыли ничего важного. Мы не стоим сейчас посреди тайного собрания с ножом у горла. И, что куда важнее, если я сию минуту вернусь в дом, сяду в кресло и начну смотреть в стену, я начну думать слишком много, а это, как показывает практика, редко делает меня милее.

Морр, по-прежнему совершенно непристойно довольный жизнью на руках у Грегора, лениво произнёс у меня в голове:

На этот раз я даже поддержу тебя не из любви к хаосу, а из уважения к точности формулировки.

Ты просто не хочешь домой.

Разумеется. В городе пахнет жареным тестом, рыбой, лошадьми и возможностями. В доме — только вами двумя и подавленной напряжённостью.

Я почти улыбнулась.

Дион же, разумеется, этого не видел и потому продолжал смотреть только на меня — слишком внимательно, слишком прямо, как будто всерьёз пытался решить, где именно у моего упрямства слабое место.

Не нашёл.

И это, кажется, тоже его раздражало.

— Час, — сказал он наконец, так, словно шёл на уступку не мне, а самому понятию абсурда.

— Полтора, — тут же ответила я.

— Ты испытываешь судьбу.

— Нет, я улучшаю договор.

— Час.

Я сделала вид, что глубоко задумалась.

Повернула голову, будто проверяя солнце над крышами, оценивая тени, настроение улиц и вообще весь трагический масштаб ситуации.

Потом кивнула.

— Хорошо. Час. И ты не будешь делать лицо человека, которого я насильно вытащила на казнь.

Он медленно прищурился.

— Я не обещал второй пункт.

— Тогда я возьму тебя за первый и продолжу морально обрабатывать по дороге.

Грегор, стоявший чуть сбоку и держащий на руках Морра с тем скорбным достоинством, которое было достойно отдельной поэмы, заговорил именно в этот момент:

— Миледи, полагаю, если прогулка уже признана неизбежной, будет разумнее держаться оживлённых улиц.

Я повернулась к нему с такой искренней теплотой, что он, кажется, сразу заподозрил подвох.

— Грегор, вы становитесь мне всё дороже.

— Это, боюсь, тревожный признак, — сухо ответил он.

— Для вас — безусловно.

Морр, устроивший хвост так, будто лично ставил точку в чужом терпении, чуть приоткрыл глаза.

Он начинает адаптироваться.

Это называется «смирение», ответила я.

Нет. Это называется «медленно умирать и не жаловаться».

Я хмыкнула, развернулась и пошла вперёд, уже заранее чувствуя то особое, лёгкое, почти детское удовольствие, которое возникает от простого факта: ты только что выиграла у очень упрямого мужчины маленькую, но прекрасную битву, и теперь весь город внезапно становится чуть ярче.

Днём город жил не так, как замок.

В замке всё всегда казалось выстроенным, отделанным, доведённым до нужной формы. Даже спонтанность там, подозреваю, имела своё место, обивку и заранее прописанный маршрут. Здесь же жизнь шла неопрятнее, шумнее, честнее и потому, как ни странно, легче.

Здесь пахло хлебом и горячим маслом, влажным камнем и кожей, терпкими травами, дешёвым табаком, мокрой шерстью, конским потом и чем-то сладким, доносящимся из лавок со сдобой. Здесь дети бегали слишком быстро, торговцы спорили слишком громко, женщины смеялись так, как никогда не смеются в залах при дворе, а мужчины ругались с тем чувством, будто искренне вкладывали в это весь накопленный жизненный опыт.