Книга Печать ненависти, страница 33 – Мелина Боярова

Я провела пальцами по щеке, стирая грязь. Под слоем копоти проступила бледная кожа.

Поверят ли Казарины, что я дочь Велимиры и Добромира? Примут ли меня? Поддержат ли в стремлении к справедливости?

Андреас уверен, что семья — это святое. Что кровные узы гарантируют любовь и принятие. Он судит по себе и своему идеализированному миру. Но я видела другую сторону: полное равнодушие к судьбам простых людей, приоритет клановых интересов над общими.

Я сняла куртку, оставшись в нижней рубахе, и плеснула из кувшина воды в лицо. Холодная влага немного остудила пылающую кожу. Я проанализировала свои ощущения. Тревога — холод в животе. Надежда — слабое трепетание в груди. Страх — напряжение в плечах.

Завтра я окажусь в дом, где родилась моя мать.

с Ты не одна, — прошептала своему отражению. — У тебя есть Лют и Андреас.

Я легла на кровать, не раздеваясь, положив кинжал под подушку. Привычка. Мягкая перина показалась жутко неудобной после твердой земли. Тишина комнаты давила сильнее, чем лесной шум.

В соседней комнате Андреас, наверное, уже видит сны о своем триумфальном возвращении. О том, как он представит меня двору, как все ахнут от моей красоты, а его признают его героем. Он уже расписал наше будущее, не спросив меня.

А Лютобор? Я прислушалась. Из его комнаты не доносилось ни звука. Он не спал. Я знала это так же точно, как то, что солнце встанет на востоке. Он сидел в темноте и слушал дыхание дома, готовый убить любого, кто подойдет к моей двери.

Завтра мы пойдем к Казариным. И я очень боялась, что стены этого особняка окажутся тюрьмой, а не спасением. Но выбора не было. Мы прошли этот путь не для того, чтобы повернуть назад.

Утро на постоялом дворе «Сытый вепрь» началось с лязга ведер и окриков слуг. Я проснулась за мгновение до того, как в дверь постучали. Угроз не было, если не считать таковой запах лавандового мыла и горячей воды, который пробивался сквозь щели. Какое же это странное, почти забытое ощущение — просыпаться не от холода или рыка твари, а от солнечного луча, ползущего по чистой простыне.

Андреас развил бурную деятельность с самого рассвета. Он носился между нашими комнатами, распоряжаясь прислугой с таким видом, будто готовил военную операцию, а не утренний туалет. На последние деньги он умудрился заказать для нас обновки. Не роскошные туалеты, конечно, но добротную, из плотной шерсти и льна.

— Встречают по одежке, Гаяна, — назидательно произнес он, вручая сверток с платьем темно-синего цвета. Глаза боярича лихорадочно блестели, а пальцы слегка подрагивали, выдавая нервозность. — Мы идем к Казариным. Их клан — один из столпов Казакограда. Мы должны выглядеть соответственно.

Я развернула платье. Строгий крой, высокий ворот, никакой вышивки. Скромно, но достойно. В лесу мы мазали лица грязью, чтобы слиться с землей. Здесь — надевали чистую одежду, чтобы не выделяться из толпы. Принципы выживания не менялись, менялись лишь декорации.

Лютобор вышел из своей комнаты молча. На нем был простой черный камзол, который сидел на мощной фигуре как влитой. Он сбрил недельную щетину, отчего шрам на его скуле выделялся особенно отчетливо, белой полосой перечеркивая загорелую кожу.

— Готовы? — коротко спросил он, проверяя, легко ли выходит кинжал из скрытых ножен на поясе.