Книга Сакура в его ладонях, страница 23 – Ника Летта

Я поднялась и крепче прижала к груди свёрток.

— Вы заблудились?

— Возможно.

Его взгляд скользнул к воде, темневшей между нами.

— Храм здесь, а дорога в город спускается с холма.

— Я знаю.

— Значит, дорогу вы нашли.

Он посмотрел на меня снова, и прежняя уверенность в его лице дрогнула.

— Похоже, что так.

Пора возвращаться. К ужину мама начнёт вслушиваться в шаги за порогом, а в бабушкином окне вспыхнет тёплый свет. Сумерки уже стягивали дорогу сероватой дымкой, и задерживаться у пруда с человеком, чьего имени я до сих пор не знала, становилось опрометчиво.

И всё же рядом с ним исчезало чувство случайной встречи. Казалось, он появился в тот самый миг, к которому я шла гораздо дольше, чем могла понять.

Я приблизилась. На его плече зацепился лепесток сакуры.

— У вас…

Он проследил за моим взглядом, однако лишь слегка нахмурился. Я потянулась и сняла лепесток. Кончики пальцев скользнули по ткани у самого плеча.

Он застыл — внезапно и глубоко, словно гладь пруда перед падением камня.

— Простите, — выдохнула я.

— Нет.

Слово сорвалось слишком резко. Он опустил взгляд и уже тише добавил:

— Извинения здесь лишние.

Жар коснулся щёк. Я уставилась на розовый лепесток в ладони, прячась за его хрупкой невесомостью.

— Сакура в этом году расцвела рано.

Он посмотрел на меня так, будто услышал совсем иное.

— Она всегда приходит к тому, кто ждёт.

Я вскинула взгляд. Он встретил его с растерянностью, словно фраза сорвалась помимо воли.

— Что?

— Так говорят.

— Кто?

Ответ растворился в тишине, влажной и глубокой, как сам пруд. Я двинулась вдоль берега, и он подстроился под мой шаг. Между нами лежала осторожная дистанция, однако близость воды делала её условной: стоило протянуть руку — и гладь будто сомкнула бы наши отражения.

Остаток разговора складывался медленно, из коротких ответов и долгих пауз. Незнакомец жил возле храма лишь недавно, а прежде, по его словам, обитал ниже, у реки. О себе он рассказывал с такой неуверенностью, словно пытался вспомнить чужую жизнь. Даже имени у него не оказалось — только слово, которым его когда-то называли другие. Мидзучи.

— Как же мне вас называть?

В его взгляде мелькнула растерянность — чистая, почти детская. Словно впервые он оказался здесь тем, кому предстояло обрести место в чужом голосе.

Ветер прошёлся по ветвям сакуры, и несколько лепестков закружились между нами. Имя пришло сразу, будто давно ждало своего часа.

— Хару, — сказала я. — Весна.

Он замер. Вместе с ним стих пруд: разгладилась рябь, остановились пузырьки у камня, застыло отражение цветущих ветвей. Даже лепестки поплыли медленнее.

Хару закрыл глаза, и по его лицу скользнуло чувство такой силы, что у меня сжалось сердце.

— Вам нравится?

Он снова посмотрел на меня. Во взгляде светилось узнавание.

— Нравится, — тихо ответил он, и голос его наполнился теплом. — Очень.

За храмом прошелестели деревья, хотя воздух оставался тихим. По спине скользнуло знакомое ощущение чужого присутствия. Кодама. На крыше каркнул ворон — чёрный силуэт замер на коньке, следя за нами с почти человеческим вниманием.

У дальней стены, на каменной ограде, сидела госпожа Лиса. В её улыбке на этот раз проступило редкое изумление, тронутое печалью.

— Ты знаешь их? — спросил Хару.

— Кого?

Он перевёл взгляд к ограде, на сером камне осталась лишь полоска солнечного света.