Книга Сакура в его ладонях, страница 22 – Ника Летта

Во мне ещё оставалась та девочка, которая сидела под сакурой и собирала лепестки в коробочку из-под благовоний. С годами она напоминала о себе всё реже, но временами возвращалась.

Весна пришла с дождями. По утрам город затягивала серебристая морось, улицы пахли мокрым деревом, камнем, тушью, старой бумагой и цветами, готовыми раскрыться.

Закончив домашние дела, я уходила в маленькую лавку у храмовой дороги. Там продавали всё, что могло пригодиться для письма, молитвы или скромного подарка. Порой у порога появлялись усталые путники с мечами. Женщины приходили за белыми конвертами, храмовые служки — за красной нитью и благовониями.

В тот день дождь стих перед закатом. Хозяин задержал меня в лавке и поручил отнести к храму свёрток бумаги, таблички эма и красную нить. Знакомая дорога блестела влажными камнями, а притихший мир казался обновлённым, словно собрался с духом перед очередной вестью о войне.

За храмом шумел канал. Просветлевшая вода стремительно огибала камни, вспениваясь у краёв, и над её поверхностью плыло тонкое марево — тёплое дыхание остывающей земли.

У ворот раскрывались первые цветы сакуры. Лепестки трепетали на ветвях, готовые довериться ветру.

Возле храмового пруда мои шаги замедлились сами собой.

Дождь оставил после себя прозрачный воздух и мокрый блеск камней. Даже город звучал отдалённо, словно храмовая ограда отодвинула его суету. Я положила свёрток на ступень, присела у воды и погрузила пальцы в прохладную гладь.

— Ты здесь? — спросила я.

В семнадцать лет разговоры с водой казались детской причудой, из которой давно пора было вырасти. И всё же я приходила к пруду и опускала пальцы в прохладную, знакомую гладь.

— Скоро я стану бывать здесь реже, — прошептала я. — Маме нужна помощь по дому, а бабушка считает, что девушке моего возраста пора проводить вечера с семьёй.

По воде пробежала лёгкая рябь.

— Мне тоже этого не хочется, — призналась я.

Улыбка вышла слабой. Грусть уже поднялась внутри, тяжёлая и давящая.

Наверное, семнадцать лет начинались именно так: жизнь ещё толком ничего тебе не дала, а взрослые уже распоряжались твоими часами, привычками и свободой, будто всё это принадлежало им.

Я склонилась над прудом. С воды на меня смотрело вытянувшееся, непривычно серьёзное лицо. Мокрая прядь лежала на щеке. Маленькая Акико вряд ли признала бы в этой девушке себя.

По поверхности прошла рябь.

За моим плечом обозначился чужой силуэт. Я резко обернулась, и ладонь соскользнула с мокрого камня. Под старой сосной стоял юноша. Я не слышала, как он подошёл. Дождь словно привёл его сюда и оставил у пруда.

На нём были тёмная хакама, белая косодэ и старый дорожный плащ, пропитанный влагой. Волосы прилипли к вискам. По лицу нельзя было понять, удивляет ли его встреча у храмового пруда или он рассчитывал найти меня здесь.

Я всмотрелась в его глаза. Цвет самый обычный, но взгляд напомнил колодец, над которым невольно задерживаешься: воды внизу не разглядеть, а прохлада уже касается лица.

Он не отводил глаз. Так смотрят на дорогу, которую долго искали и наконец нашли.

— Простите, — первой заговорила я. — Вы меня напугали.

Он медленно моргнул, словно возвращаясь издалека.

— Я не хотел.

Тихий низкий голос шевельнул смутное воспоминание — так сквозь сон узнаёшь шум ночного дождя.