Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 29 – Катерина Дэй

На секунду в темнице повисла тишина, такая густая, что, казалось, её можно было бы нарезать на ломтики и разложить по шкатулкам как сувенир. Линна уже открыла рот, чтобы выдать что-нибудь язвительно-лёгкое, будто и не было этого ледяного холодка по спине, будто она каждый день стояла в двух шагах от опасного рихтэна и считала это обычной дворцовой рутиной: мол, сегодня темница, завтра чаепитие, послезавтра — разбор этикета с Грачем.

Но Алор опередил её. Едва заметно склонив голову, он произнёс с той самой спокойной интонацией, от которой у Линны внутри всё поджималось от глухого раздражения, словно он, одним словом, ставил её на место, не повышая голоса и даже не глядя прямо:

— Если хочешь произвести впечатление, приходи с чем-то поострее, чем постукивание по решётке. Или хотя бы с пирожным: говорят, даже в темницах хорошие манеры начинаются с угощения. А сейчас ты просто мешаешь мне беречь силы. Так что будь добра — уходи отсюда да поживее. Тут и без придворных сквозняков тесно.

Линна резко втянула воздух, будто ей в лицо плеснули ледяной водой, и на миг замерла, сдерживая вспышку раздражения. Но потом уголки её губ дрогнули и не в улыбке, а в той самой дерзкой полуусмешке, которая всегда появлялась, когда она решала не поддаваться на провокацию, а обернуть её себе на пользу.

— Ладно, — протянула она, чуть склонив голову и будто оценивая его ещё раз, уже не как пленника, а как собеседника, с которым вышло странное, колючее, но отчего-то не такое уж неприятное состязание. — Не сиди тут слишком долго в своём углу. Вдруг пауки решат, что ты теперь их король.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла прочь, шурша юбкой, растворяясь в полумраке коридора. Её шаги звучали нарочно чуть громче, чем нужно, будто она хотела напоследок оставить в этой тишине свой след, показать, что уходит не потому, что её прогнали, а потому, что сама так решила.

Когда шаги девушки затихли где-то в коридоре, Алор ещё несколько секунд сидел, прислушиваясь к тишине, будто надеялся уловить в ней хоть отголосок её голоса, какой-нибудь лёгкий шорох, который продлил бы этот нелепый, колючий разговор ещё на мгновение. Потом медленно опустил голову, уперевшись лбом в согнутые в локтях руки.

«Вот ведь… — мысленно проворчал он, стараясь не обращать внимания на то, как в груди всё ещё гулко отдаётся эхо её слов. — Приходит, сыплет колкостями, будто пробует на прочность, и уходит, даже не задумавшись, сколько сил уходит на то, чтобы просто не сорваться в ответ».

Он не знал, кто она. Капюшон и полумрак скрывали её лицо, а манера держаться — эта смесь дерзости и неловкости — не давала никакой подсказки. То ли девица, решившая пощекотать нервы, то ли придворная сплетница, охочая до сенсаций. Или вообще чья-то нанятая наблюдательница. Но голос… голос у неё был приятный.

«Высокомерие вперемешку с любопытством, — думал он, сжимая и разжимая кулаки, пока цепи тихо позвякивали. — Хуже не придумаешь. От прямого удара можно закрыться. А от такого… остаётся только злиться».

И он злился на неё за эти шпильки, за то, что она пришла, будто это её право — разглядывать его, как диковинку, оценивать, подмечать каждую тень на его лице, каждый сдержанный жест. Злился на себя за то, что вообще обратил внимание, что слушал, что пытался подобрать слова, которые не прозвучали бы как слабость. И ещё больше за то, что в какой-то момент ему вдруг захотелось не язвить, а сказать что-то простое, без двойного дна: «Я устал. Я хочу выбраться отсюда». Но он не сказал. Потому что простые слова в цепях звучат как просьба о жалости, а жалость он ненавидел.