Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 74 – Олеся Герус

— Иногда угроза и наряд совпадают, — сказал Дариан, вставая рядом со мной, и я наконец повернулась, чтобы увидеть его лицо — более уставшее, чем полгода назад, с новой морщиной у переносицы, но глаза те же самые, узнающие меня с той же прежней внимательностью.

— Как твои дела? — спросила я, стараясь звучать светски, хотя сердце уже колотилось предательски быстро.

— Обычно, — сказал он. — Служу, охраняю, докладываю. А твои?

— Тоже обычно, — сказала я. — Толкую, консультирую, изредка спасаю чью-то репутацию.

Мы стояли рядом, глядя на танцующих придворных, и молчание между нами было куда красноречивее любых слов — полгода дистанции не стёрли ровным счётом ничего, лишь придали тоске новую, более зрелую форму.

— Я скучал, — сказал он вдруг, тихо, не глядя на меня.

— Я тоже, — призналась я. — Каждый день.

— Мы приняли правильное решение, — сказал он, и в голосе его прозвучала не уверенность, а скорее заклинание, повторяемое достаточно долго, чтобы в него хотелось поверить.

— Правильное, — согласилась я, — но от этого не менее ужасное.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах то же самое отчаяние, что жило во мне все эти месяцы, — запертое, задавленное чувством долга, но никуда не исчезнувшее.

— Мне пора возвращаться на пост, — сказал он наконец, отступая на шаг. — Береги себя, Ада.

— И ты, — сказала я, глядя, как он уходит через зал, и чувствуя, что этот вечер дался нам обоим куда труднее, чем показывали внешне сдержанные лица.

Он пришёл к моему дому далеко за полночь — я не спала, разбирая старые записи при свече, когда в дверь раздался тихий, узнаваемый стук.

— Не должен был приходить, — сказал он, стоя на пороге под дождём, вымокший до нитки, с лицом человека, окончательно проигравшего битву с собственным благоразумием.

— Не должен, — согласилась я, отступая внутрь, освобождая проход. — Но пришёл.

— Полгода, — сказал он, входя и оставляя за собой мокрые следы на полу. — Полгода я убеждал себя, что расстояние — это забота. Сегодня, увидев тебя в этом платье, понял: расстояние — это просто трусость, которую мы оба назвали благородным словом.

Я не ответила словами. Вместо этого сократила расстояние между нами — то самое, символическое, о котором он говорил, — и он встретил меня на полпути, обнимая крепко, точно боялся, что я растворюсь так же внезапно, как когда-то появилась в его жизни.

Поцелуй в этот раз не был ни случайным, ни осторожным — в нём была вся тоска полугода молчания, все несказанные слова, вся боль решения, которое оба считали правильным и оба ненавидели с равной силой.

Дальнейшее происходило в полутьме, освещённой одной лишь свечой, — медленно, жадно, с отчаянием людей, знающих, что эта ночь может оказаться последней, и потому не желающих упускать ни секунды. Его руки помнили каждый изгиб моего тела так же хорошо, как полгода назад, а моё тело откликалось на его прикосновения с той же готовностью — время между нами будто и не проходило вовсе.

Мы любили друг друга так, как любят люди, прощающиеся навсегда, хотя ни один из нас не произнёс этого вслух, — молча, отчаянно, словно через прикосновения можно было сказать всё то, что язык отказывался озвучивать.

Заснула я в его объятиях, чувствуя тепло его тела и странное, горько-сладкое умиротворение — зная одновременно, что утром всё снова станет сложнее, и не желая думать об этом раньше времени.