Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 9 – Властелина Богатова

Я давно не занималась каллиграфией. В приюте я оформляла плакаты и стенды.

Я не училась этому специально, но, видимо, любовь к чётким линиям передались через гены от отца.

Я не знаю, какими талантами обладала моя мать и были ли они у неё.

Хотя эти сведения можно было бы вытащить у господина Лебланда, но он пресекал любые мои попытки перевести тему к той, кто меня родила.

Я и не настаивала.

И где-то в глубине прятала желание узнать больше — перед отцом, перед собой. Я стыдилась, а не делала вид, что мне неинтересно.

Почему она оставила меня? Были у неё оправдания или я стала помехой, обузой, той, кто не должна была родиться? И она решила избавиться от следов своего позора?

Сердце болезненно сжимается, будто в него вонзили ещё один затупленный нож.

Рука сбивается, и я со злостью выдёргиваю испорченный лист.

Начинаю заново.

Господин Лебланд не был о ней высокого мнения — это читалось в каждом его взгляде в мою сторону. Он никогда не смотрел мне в лицо, когда делал замечания.

Всегда выше.

Как будто разговаривал не со мной, а с тем, кем я должна была стать.

Когда я произносила слово «мать», он делал вид, что не услышал.

И я быстро училась говорить тише.

Чёрт, я старалась его не разочаровывать, не задавать неудобных вопросов и быть достойной носить его фамилию. Я очень старалась, а на самом деле падала в своих глазах, в глазах других.

Вопросы остаются, и сейчас чувствуется острее, выстраиваются, как линии на бумаге. И их не спрятать теперь.

Отец — это гены, порядок, чистая линия.

Мать — запрещённое и неправильное.

Линии выходят неровные, дрожащие после долгого перерыва в письме.

Иногда я останавливаюсь, делаю вдох и пробую снова.

Нажим сильнее. Чётче. Увереннее.

Я пишу слов. Не связанных по смыслу. Петли, острые углы, вытянутые штрихи — как если бы буквы хотели стать чем-то большим, чем речь.

Плечи незаметно опускаются.

Пальцы теплеют.

Холод в груди больше не давит — он отходит, уступая место ровной, глухой тишине.

Каждое движение стилуса как выбор, сделанный без свидетелей, для себя. И пусть я пока его не понимаю, но чувствую.

Здесь на бумаге свой порядок порядок и правила.

Я могу удержать.

Могу позволить линии сорваться.

Могу остановиться, не исправляя.

Всё так просто.

Здесь я могу ошибаться.

И за смешанную кровь не нужно получать наказания.

Мысли редеют.

В голове становится просторно.

Остаётся только ритм: рука — поверхность — дыхание.

Я рисую долго. Пока не начинают болеть пальцы. Пока не устаю сидеть.

Пока лист не заполняется странными, завораживающими знаками, в которых больше, чем просто буквы.

Откладываю стилус, закрываю блокнот.

Провожу пальцами по обложке.

А потом прячу его под подушку.

* * *

Ещё несколько следующих дней протекают так же молчаливо.

После Мэйрин, больше ко мне никто не приходит и, так даже лучше.

Но всё же, мне кое-что не нравилось — я медленно теряю связь с дисциплиной.

Зато я исписала весь блокнот, который теперь пах чернилами.

А после завтрака ко мне неожиданно приходит старший офицер-медик.

Я уже не ждала её.

Она заходит, оглядывая меня рассеянным взглядом.

Я откладываю блокнот и стилус.

Её появление должно меня радовать — хоть что-то я могу узнать и спросить. Но у неё слишком серьёзный вид, и внутри меня что-то нехорошо сжимается.