Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 121 – Властелина Богатова

Эти пальцы ещё недавно касались моей обнажённой кожи.

Шаги Морстейна замедляются, как и стук моего сердца.

Он останавливается чуть в стороне от ровной шеренги, но почему-то почти напротив меня. Далеко, чтобы это что-то значило. И точно, чтобы я могла убедить себя, будто это случайность.

Я заставляю себя стоять ровно и не двигаться. Не выдавать своих эмоций ни дыханием, ни расфокусированным взглядом, ни тем, как пальцы не в силах сжаться в кулаки.

В этот момент мне кажется, что все на плацу знают. Все. Про меня. Про него. Про то, что между нами уже было.

Между приютской девчонкой и самым влиятельным драконом столицы.

Между курсанткой, которой ещё вчера могли указать на место, и ректором, одного взгляда которого достаточно, чтобы замолчала целая шеренга.

И невыносимо трудно делать вид, что между нами ничего не произошло. Что он для меня по-прежнему ректор. Майор в чёрном мундире, перед которым дрожит весь курс.

Потому что я знаю его уже ближе. Не только властным, жёстким и высокомерным.

А нетерпеливым и жадным до моего тела мужчиной. Первым мужчиной.

Проклятье, мне невыносимо трудно не смотреть на его губы, вспоминая, как они втягивали соски.

И я возбуждаюсь прямо здесь, вся таю при взгляде на него.

Я моргаю на ветер, который хлынул на плац, бьёт в спину ледяными порывами, но там, где проходит его взгляд — остаются ожоги.

Там, за стенами Академии, тяжело клубятся дождевые тучи. Воздух становится влажным, холодным, и всё равно до меня вдруг долетает его запах.

Мысли сразу становятся вязкими. Внизу живота болезненно теплеет, а кожа под воротником вспоминает то, что вспоминать сейчас нельзя.

Нельзя. Не здесь и не при всех.

Его тёмные глаза в тени козырька делают его ещё опаснее, как это почерневшее небо за его широкими плечами. И взгляд скользит по мне, и возвращается к лицу, скулы сжимаются напряженнее.

Дыхание всё-таки замирает от этого вызывающего неподдельный трепет вида дракона. Я опускаю подбородок ровно настолько, чтобы спрятать лицо под тенью фуражки, и надеюсь, что выгляжу собранной и спокойной.

Но, кажется, делаю только хуже.

Потому что оказываюсь полностью в его внимании.

Он не двигается. Не подаёт ни одного знака. Не позволяет себе ничего лишнего. Стоит перед строем так, будто между нами только устав, дистанция и холодный утренний воздух.

Но смотрит так, что у меня пересыхает во рту.

Что если сейчас вызовет меня из строя?

Меня накрывает. Тем самым мягким, горячим, совершенно беспомощным чувством, от которого невозможно ни собраться, ни разозлиться как следует.

Краем зрения ловлю некоторое напряжение в строю, все косятся в мою сторону.

Но вместе с этим понимаю, что, если он сейчас отвернётся, мне станет легче. И почему-то тяжелее.

Я больше не могу убедить себя, что это только влечение. Только последствия близости.

Я влюбилась в него по-настоящему.

Безрассудно. По уши.

Пауза тянется ещё несколько секунд.

А потом его голос разрезает утренний воздух:

— Взвод! Напра-во!

Команда бьёт по плацу резко, хлёстко, как удар строевого барабана.

Я вздрагиваю вместе с остальными и почти машинально разворачиваюсь на каблуке вправо.

Шеренга приходит в движение одним общим, выученным рывком.

Выдыхай, Фрэнс, подбадриваю себя.

— Шагом… марш!

Шаги соединяются в один ритм.