Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 81 – Евгений Ключников

— Вижу, хламовый день делает из тебя лавочника.

— Это плохо?

— Для твоей души — вероятно. Для моего дохода — посмотрим.

Осколок завернули в чёрную ткань и положили в маленькую коробку. Никон записал его аккуратнее прочих. Почему-то ему казалось, что такая вещь однажды станет важной. Не сейчас. Не с отцом торговки. Но позже, когда придётся понять, где человек был убит, а где сам шёл навстречу смерти. Вельмарк любил путать эти вещи.

Ближе к вечеру очередь начала редеть. Люди устали ждать, Саверий устал торговаться, Никон устал быть живым ситом для чужих следов. Корзина «пустое» наполнилась до краёв: дешёвые пуговицы, простые цепочки, гнутые ложки, обычные ножницы, сломанные замки без памяти, мёртвые амулеты, которые не защищали даже от плесени. Корзина «держать» была меньше, но тяжелее по смыслу. Там лежали ножницы мастера, разбитые часы обещания, осколок последнего лица, несколько цепочек с остаточными привязками, мундирная пуговица с холодом подвала, детская свистулька, реагирующая на взрослый плач, и ещё десяток мелочей. Корзина «не трогать до вечера» стояла отдельно, и Никон старался не смотреть на неё. Там был кухонный нож третьего удара, маленькая деревянная кукла без лица, которая начала поворачиваться к говорящему, когда у неё спрашивали имя, и жестяная коробочка с пеплом, принесённая человеком, слишком уверенно утверждавшим, что это просто печная зола.

Последней пришла девочка.

Не совсем ребёнок, но ещё и не взрослая — лет тринадцать, может, четырнадцать, тонкая, с острым подбородком, в большом чужом пальто, рукава которого скрывали пальцы. Волосы у неё были обрезаны неровно, словно ножом и без зеркала. На щеке — свежая царапина. Она вошла, когда Саверий уже собирался закрывать дверь перед очередным поздним прохожим, и встала у порога так, будто была готова убежать в любую секунду.

— Закрыто, — сказал Грош.

— Мне только продать, — быстро ответила она.

— Все так говорят. Потом оказывается, что им нужно снять родовое проклятие за два медяка и доброе слово.

— У меня пуговица.

Саверий посмотрел на Никона. Никон — на девочку.

— Пуговицы сегодня с утра, — сказал Грош. — Приходи завтра.

Девочка разжала кулак.

На ладони лежала одна пуговица.

Не такая, как утренние. Не деревянная, не перламутровая, не простая костяная от платья умершей сестры. Эта была тёмно-молочная, почти серая, гладкая, с четырьмя маленькими дырками, и от неё исходило ощущение не обиды, а странной плотности. Будто в маленький круглый кусочек кости втиснули слишком много молчания.

Никон сразу почувствовал слово.

Не надпись ещё.

Именно слово.

Имя.

Следы на ладони похолодели все разом.

Саверий это заметил.

— Подойди, — сказал он девочке уже другим тоном.

Она подошла, но пуговицу на прилавок не положила.

— Сколько дадите?

— Сначала посмотрю.

— Руками не берите.

Саверий приподнял бровь.

— Какая заботливая торговля.

— Она кусается, если неправильно назвать.

Никон медленно поднял глаза.

— Кого назвать?

Девочка посмотрела на него. И почему-то именно к нему обратилась, а не к Саверию.

— Моего брата.

Саверий перестал улыбаться.

— Имя брата?

— Тев.

Пуговица в её ладони не шевельнулась, но Никон услышал — или почувствовал — короткий сухой щелчок.

Девочка побледнела.

— Видите? — прошептала она.