Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 79 – Евгений Ключников

— Вода, — сказал он ближе к полудню.

Саверий, не глядя, подвинул кружку.

— Сколько откликов?

— Не считал.

— Считай.

— Зачем?

— Затем, что если ты умрёшь на двадцать первом, а мог остановиться на семнадцатом, это будет не трагедия, а дурное планирование.

Никон выпил. Вода не смыла усталость. Под кожей на ладони снова проступили следы. К старым прибавились новые: тонкая зигзагообразная черта от ножниц, бледная точка у основания мизинца после часов, едва заметное потемнение на ногте после мундирной пуговицы. Они не болели сильно. Но вместе создавали ощущение, будто рука стала не совсем его, а частью какой-то карты, где каждая метка означает чужую историю, которую он не успел дочитать.

После короткого перерыва пришёл мужчина с кухонными ножами.

Их было пять, завёрнутых в мешковину. Мужчина уверял, что переезжает, жена умерла, ножи старые, но сталь хорошая. Лицо у него было рыхлое, голос слишком громкий, глаза не задерживались ни на Саверии, ни на Никоне, ни на ножах. Он хотел быстро получить деньги и уйти.

Саверий развернул мешковину.

Никон сразу сказал:

— Кровь.

Слишком быстро.

Мужчина побледнел.

— Конечно кровь. Ножи кухонные.

Саверий не поднял головы.

— Кухонная кровь пахнет иначе, когда её не пытаются смыть молитвой.

— Да вы что, обвиняете меня?

— Пока торгуюсь. Обвиняют в других местах, дороже и с протоколом.

Никон смотрел на ножи. Четыре были обычными, грязными, уставшими от дешёвого мяса, рыбы, хлеба, овощей и чужих рук. Пятый — узкий, с деревянной рукоятью, потемневшей у заклёпок, — звучал иначе. Он не кричал. Он был тихим, как человек, который уже сделал главное.

Строка вспыхнула, хотя Никон не хотел:

[Кухонный нож третьего удара]

[Остаточный след: смерть в доме]

[Опасность: спящий повтор]

Он оторвал взгляд, но успел увидеть образ: стол, перевёрнутая миска, женская рука, кровь на белой муке, первый удар в плечо, второй в бок, третий — точный, когда человек уже не сопротивлялся.

— Один отдельно, — сказал Никон.

Саверий посмотрел на него.

— Который?

Он указал не пальцем, а взглядом. Саверий понял.

Мужчина дернулся к мешковине, но Грош уже накрыл нож щипцами.

— Не спешим.

— Я передумал продавать.

— Как интересно. Только что вы готовы были избавиться от хорошей стали, а теперь семейная память проснулась.

— Отдайте.

Саверий улыбнулся.

— Господин, если вы пришли в «Костяной Заклад» с ножом, который мой писарь заметил раньше, чем я назвал цену, у вас есть три пути. Первый: вы продаёте его мне дёшево, уходите и молитесь, чтобы я не любил разговаривать со стражей. Второй: вы забираете нож, я спрашиваю ваше имя громко, при очереди, и память у всех вокруг становится неожиданно крепкой. Третий: вы продолжаете тянуть руку к товару на моём прилавке, и тогда я проверю, как нож реагирует на кровь владельца. Вашу.

Мужчина выбрал первый путь.

Когда он ушёл, Никон долго не мог заставить руку писать. В графе «заявленное свойство» он вывел: отсутствует. В графе «проба»: кровь / смерть в доме. В графе «корзина»: не трогать до вечера.

— Третий удар, — сказал Саверий тихо.

Никон поднял глаза.

— Что?

— Ты губами сказал, пока смотрел. Без звука почти. «Третий». Следи за собой.

Никон похолодел.

— Я не заметил.

— Поэтому я заметил за тебя.

Саверий убрал нож в отдельный деревянный футляр.