Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 80 – Евгений Ключников

— Спящий повтор — плохая дрянь. Такие вещи иногда ждут схожей ссоры и помогают руке вспомнить движение. Не проклятие в полном смысле. Скорее привычка смерти.

— Его надо отдать стражe.

Саверий посмотрел на него почти с жалостью.

— И сказать что? «Мой долговой писарь посмотрел на нож и увидел третий удар»? Стража посмеётся, заберёт нож, потом он пропадёт в чьём-нибудь кухонном ящике. Нет. Пока он полежит здесь. Иногда хранение — единственный способ не дать вещи продолжить работу.

Никон хотел возразить, но вспомнил медальон Фольц. Не всё нужно сразу чистить. Не всё нужно сразу отдавать тем, кто по закону должен разбираться. Вещи, попавшие в официальные руки, не обязательно становились безопаснее. Иногда они просто получали новую дорогу.

День двигался дальше.

Пуговицы сменялись цепочками, цепочки — игрушками, игрушки — ножами, ножи — ложками, ложки — сломанными часами, часы — непонятными кусками металла, каждый из которых кто-то зачем-то хранил годы. Никон всё сильнее ощущал усталость. Не обычную, а внутреннюю, смысловую. Слишком много чужих последних дней, слишком много маленьких бед, слишком много вещей, которые не заслуживали большой истории, но всё равно имели свою.

Именно тогда принесли осколок зеркала.

Его принесла молодая торговка рыбой, от которой пахло рекой, солью и дешёвым мылом. Осколок был завёрнут в несколько слоёв ткани и лежал в маленькой деревянной коробочке. Женщина сказала, что нашла его в кармане фартука покойного отца. Отец утонул, но перед смертью три дня носил осколок с собой и разговаривал с ним, когда думал, что никто не слышит. После похорон торговка хотела выбросить стекло, но увидела в нём не своё отражение, а лицо отца — не мёртвое, не живое, просто последнее.

— Последнее? — уточнил Саверий.

Женщина кивнула.

— Как он смотрел перед тем, как ушёл к пристани. Я тогда не поняла. А теперь вижу.

Саверий взял коробку осторожно. После зеркальца, ждущего взгляда, он относился к любым отражающим предметам без легкомыслия. Глухое зеркало было под рукой, соль тоже. Никон уже хотел отвернуться, но осколок, едва ткань развернули, отразил не лавку, а резкий белый проблеск.

Строка появилась сразу:

[Осколок последнего лица]

[Тип: отражающий фрагмент / память предсмертного взгляда]

[Эффект: показывает последнее лицо владельца перед окончательным выбором]

[Опасность: низкая для посторонних / средняя для близких]

Никон закрыл глаза.

Но образ всё равно пришёл: мужчина на пристани, мокрый ветер, мутная вода, лицо человека, который уже решил идти туда, откуда не возвращаются, и при этом надеется, что кто-то окликнет. Никон не знал, утонул он случайно или сам. Осколок тоже, кажется, не знал. Он помнил не событие, а лицо перед выбором.

— Полезный, — сказал Саверий.

Женщина всхлипнула.

— Полезный?

— Да. Иногда последнее лицо говорит больше, чем письма. Не вам полезный, если вы хотите забыть. Но вообще — полезный.

— Он страдает там?

— Осколок не показывает «там». Только «перед».

— Я хочу, чтобы он перестал смотреть.

Саверий назвал цену за изъятие. Женщина заплатила рыбой, солью и несколькими медяками. Осколок ушёл в «держать», но на этот раз Никон сам попросил:

— Отдельно.

Саверий взглянул на него.

— Почему?

— Он может помочь. Если нужно узнать, каким был человек перед смертью. Не причину, но состояние. Вы сами сказали — полезный.