Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 59 – Евгений Ключников

Значит, оценщик не имеет права быть просто чистильщиком.

Чистильщик видит грязь и трёт сильнее. Оценщик должен понять, что именно он стирает.

— Сколько? — спросила Марена.

Вопрос прозвучал почти безжизненно. Вот оно, подумал Никон. Вельмарк снова возвращает любую трагедию к цене.

Саверий назвал сумму.

Не маленькую.

Марена вздрогнула.

— У меня нет столько.

— Для стабилизации нужны материалы. Воск. Соль чёрная. Три ночи выдержки. Печать. И риск, что ваш покойный муж, или то, что осталось в его голосе, испортит мне полку.

— У меня нет.

— Тогда можете оставить медальон в заклад.

Она схватилась за ленту, хотя медальон уже лежал в ткани у Саверия.

— Нет.

— Или платить частями.

— Я вдова сборщика долгов, господин Грош. После его смерти ко мне пришли те, к кому он ходил при жизни. Не с соболезнованиями.

Саверий молчал.

Никон почувствовал, как внутри снова поднимается опасное желание вмешаться. После сапог оно уже стоило ему удара и штрафа. Сейчас могло стоить больше. Но молчать было трудно. Марена Фольц не просила вернуть мужа, не просила чудо, не просила наказать убийцу. Она просила не дать медальону однажды вывести её ночью к месту смерти. И если лавка откажет, она уйдёт с этим предметом домой. Или продаст кому-нибудь хуже. Или попытается снять порчу сама, по совету соседки, солью из кухни и ножом для хлеба.

— Можно не полную стабилизацию, — сказал Никон осторожно.

Саверий даже не повернулся. Только пальцы его на свёртке замерли.

— Правда?

— Временное ограничение голоса. На несколько ночей. И запрет на ночное открытие. Дешевле.

— Как любопытно. Ты уже составляешь сметы?

— Я предполагаю.

— Предполагай молча.

Марена посмотрела на Никона с надеждой. И это было хуже всего. Надежда клиента — опасный предмет. Её нельзя брать в руки без перчаток.

— Хозяин, — сказал Никон, выбирая каждое слово, — если она уйдёт с медальоном, риск выше. Если оставить в заклад, она может попытаться забрать. Если сделать временную печать, предмет вернётся на повторную работу. Это выгоднее, чем один отказ.

Саверий медленно повернул к нему голову.

В его глазах мелькнуло раздражение. Потом — расчёт. Потом нечто вроде злого одобрения, которое Никону уже начинало казаться худшей разновидностью похвалы.

— Ты быстро портишься, — сказал Грош. — Вчера спасал грузчика красивой истерикой, сегодня уже упаковываешь милосердие в рассрочку.

— Учусь у лучших.

— За это можно и ударить.

— Можно записать штраф. Удар ухудшит почерк.

Марена тихо, почти испуганно всхлипнула — то ли от напряжения, то ли от неожиданности. Саверий посмотрел на неё, потом на Никона, потом снова на свёрток.

— Временная печать, — сказал он. — Дешевле. Семь ночей без голоса, если не будете сами звать его. Без походов к складу, если не снимете ленту. На восьмую ночь вернётесь. Или раньше, если услышите стук изнутри медальона. Если начнёте видеть мужа в отражениях — не ждёте утра, приходите сразу. Если он попросит открыть дверь — не открываете. Если попросит крови — бросаете медальон в муку, не в соль, и бежите сюда. Поняли?

Марена кивнула.

— Мука? — не удержался Никон.

— Соль закрепляет границу. Мука глушит личный голос. Не всё лечится солью, долговой философ.

Никон запомнил. Не всё лечится солью.

Саверий работал быстро. Он не снимал порчу. Теперь Никон видел разницу. Для кольца мясника соль чернела, вытягивая вину на поверхность. Для медальона Грош сделал иначе: положил свёрток на круг из серого мела, поставил вокруг три капли воска, не замыкая их в полную печать, и проговорил несколько коротких фраз на языке, который Никон понимал только частично. В этих фразах не было изгнания. Были границы. Молчи до срока. Не тяни ногу. Не открывайся без руки. Не называй имя после полуночи. Не ищи кровь через вдову. Потом он провёл по чёрной ленте тонкой иглой, не прокалывая, а будто прочёсывая ткань, и лента на мгновение стала серой, словно в ней выгорела часть ночи.