Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 58 – Евгений Ключников

Медальон на прилавке слегка шевельнулся.

Или это дрогнула лента.

Саверий быстро насыпал вокруг него соль. Не много, но правильным кругом, с разрывом в сторону от Марены. Потом положил на соль маленький кусочек чёрного воска и прижал печатью. Воск тихо задымился. Голос больше не повторился.

— Вот, — сказал Грош сухо. — Теперь вы услышали то, что хотели, и то, чего лучше было бы не слышать.

Марена опустилась обратно на стул. Она плакала беззвучно, и от этого плач казался тяжелее.

— Это он страдает? — спросила она.

Саверий молчал.

Никон понял, что вопрос обращён к нему. Не потому, что он старше, мудрее или добрее. А потому, что он посмотрел и увидел. И теперь от него ждали человеческого ответа на нечеловеческую сложность.

— Часть его, — сказал он медленно. — Не весь он. Не тот, каким был с вами. Его последняя память. Последнее требование. Боль. Гнев. Может быть, любовь тоже, но… перепутанная с остальным.

— Значит, он хочет, чтобы я пришла туда?

— Не совсем. То, что осталось, хочет вернуться к месту, где всё оборвалось. Или найти того, кто это сделал. Или заставить кого-то услышать. Но оно не понимает, что вы можете погибнуть по дороге.

— Он бы не хотел мне зла.

Никон посмотрел на закрытый медальон.

— Возможно. Но это уже не совсем «он».

Марена закрыла глаза, и по её лицу прошла такая боль, что Никон пожалел о каждом слове. Но мягкая ложь была бы хуже. Он уже видел, что в этом мире неправильное утешение может стать проклятием не хуже ножа.

Саверий взял медальон щипцами, положил на кусок серой ткани и аккуратно завернул.

— Полностью чистить нельзя, — сказал он. — Не сейчас. Если убрать связующую порчу, остаток выйдет. Ближайший носитель памяти — вы. Он вцепится в вас. Не как муж. Как незавершённая смерть. Начнутся провалы, походы к складу, чужие слова вашим голосом, возможно — попытка найти убийцу через ваше тело. Если повезёт, вас успеют связать. Если не повезёт, утром вас найдут там же, где нашли Лотара.

Марена слушала с белым лицом.

— Тогда что можно?

— Ограничить голос. Усилить оболочку медальона. Отвязать ночное хождение. Оставить память, но закрыть требование до тех пор, пока не будет найден якорь смерти.

— Якорь?

— Нож, место, кровь убийцы, последняя расписка, что угодно, на чём смерть отпечаталась сильнее, чем на медальоне. Ваш медальон держит след, но не источник. Он как дверь, которую заколотили изнутри, потому что за ней пожар. Можно укрепить доски. Можно найти, откуда огонь. Нельзя просто снять доски и радоваться свежему воздуху.

Никон вдруг понял, что слушает не только объяснение для вдовы.

Он слушает урок.

Не всякое проклятие надо снимать.

Эта мысль встала в голове так ясно, будто система-чтение могла выдавать строки не только о вещах, но и о ремесле. Проклятие не всегда было врагом. Иногда оно было тюрьмой. Иногда — повязкой. Иногда — замком на двери, за которой сидело нечто худшее. Да, замок ржавый, дверь давит, человек страдает от того, что не может открыть, но если открыть неправильно, наружу выйдет не свобода. Выйдет голод, гнев, одержимость, чужая смерть, которая ищет новое тело.

Кольцо мясника хотело признания, потому что вина без признания душила во сне. Сапоги висельника вели к петле, потому что дорога смерти продолжала исполняться через нового владельца. Медальон вдовы Фольц удерживал остаток убитого мужа, и боль от него была не только проклятием, но и последней защитой Марены от того, что носило голос Лотара.