Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 44 – Евгений Ключников

— Ну? — спросил Саверий.

Кривой Ян смотрел с интересом и лёгкой насмешкой.

— Сапоги висельника, — сказал Никон прежде, чем успел решить, сколько можно говорить.

Саверий едва заметно нахмурился.

— Продолжай.

Никон сглотнул. Горло было сухим.

— Они ведут.

— Куда?

Он посмотрел на сапоги. Носки по-прежнему были направлены к двери.

— К месту казни.

Ян фыркнул.

— Да ладно. Сапоги ходят сами, что ли?

— Не сами, — сказал Никон. — Хозяином.

Саверий очень медленно отложил щипцы.

— Объясни.

Никон чувствовал, как опасность меняет форму. Теперь угрозой были не только сапоги, но и слова. Сказать слишком много — снова показать Саверию глубину дара. Сказать слишком мало — сапоги уйдут на продажу. А он уже видел, что они делают. Не мгновенно. Не красиво. Они не убивают хозяина сами. Они хуже. Они убеждают человека, что тот сам выбирает дорогу.

— Если носить долго, — сказал Никон осторожно, — они тянут к месту… где человек должен закончить. Не сразу. Через решения. Через повороты. Через мысль, что всё равно. Они усиливают безысходность.

Ян громко рассмеялся, но смех вышел натянутым.

— Вот это ты загнул, мальчик. Сапоги от тоски! Грош, твой писарь совсем после удара дурной стал.

Саверий не смеялся.

— Ранг?

Никон запоздало понял, что Грош спросил слишком точно.

Он молчал на долю секунды дольше, чем нужно.

— Слабый, — сказал он.

— Насколько слабый?

— Не знаю.

Ложь была неуклюжей. Саверий заметил. Но при Яне не стал давить.

— Условия?

Никон сжал пальцы.

— Нужно носить. И принять как свои.

— То есть если продать, — задумчиво сказал Грош, — опасность начнётся не в лавке, а после.

— Да.

— Удобно, — сказал Ян. — Значит, мне-то чего бояться? Я не носил.

Никон посмотрел на него.

Кривой Ян ухмылялся, но его глаза бегали. Он боялся. Просто пытался спрятать страх за грубостью. И Никон вдруг понял, что Ян не совсем невиновен в появлении этих сапог. Не убивал, возможно. Не вешал. Но снял обувь с тела. Притащил сюда. Хотел продать. Знал, что с мёртвым было что-то не так, и всё равно принёс.

— Вы сняли их сами? — спросил Никон.

Ян перестал ухмыляться.

— А тебе что?

— Они были на нём, когда его нашли?

— Ну были.

— Верёвка?

— Какая верёвка?

Соль рядом тихо хрустнула.

Саверий повернул голову к Яну.

— Кривой.

— Да не знаю я! — огрызнулся тот. — Может, верёвка рядом валялась. Под мостом всякого хлама полно.

— Его нашли повешенным? — спросил Никон.

Ян посмотрел на Саверия, словно ожидая, что тот одёрнет писаря.

Грош не одёрнул.

— Стража сказала — окочурился, — буркнул Ян.

— Стража часто говорит удобные вещи, — заметил Саверий. — Особенно если тело без бумаг.

— Какая разница? Он мёртвый был. Сапоги хорошие. Я никого не убивал.

Сапоги на прилавке будто стали тяжелее.

Никон почувствовал новый толчок. Не чтение, нет. Скорее остаток прочитанного. «Я никого не убивал» — фраза прозвучала рядом с сапогами, и те, кажется, приняли её не как ложь, а как приглашение к уточнению. В воздухе над ними на миг дрогнула едва заметная строка, но Никон отвернулся раньше, чем прочёл. Нельзя. Хватит. Даже одно чтение уже оставило в ногах чужую усталость.

Саверий постучал ногтем по прилавку.

— Я дам три медяка.

— За сапоги? — возмутился Ян. — Да ты с ума сошёл. Кожа одна стоит десять!

— Кожа стоит десять, если не ведёт покупателя к петле. За три я беру риск, запах и необходимость хранить их отдельно.