Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 42 – Евгений Ключников

— Бродяги тоже бывают разные. Одни умирают от холода, другие от ножа, третьи от того, что слишком много знают о чужих дверях. Уточняй.

Ян поморщился.

— Нашли у Старой канавы. Без бумаг. Без кошеля. Без зубов почти. Лежал под мостом. Стража сказала — пьяный окочурился. Тело забрали в яму. Сапоги были хорошие, я и подумал…

— Ты подумал, что мёртвому всё равно, а живому пригодится серебро. Какая редкая мысль для человека твоего ремесла.

Ян развязал мешок и вытряхнул на прилавок пару сапог.

Они упали тяжело, с глухим мокрым стуком.

Никон посмотрел — и сразу пожалел.

Сапоги были высокие, старые, из тёмной плотной кожи, местами растрескавшейся, но ещё крепкой. На голенищах сохранились следы прежней добротной работы: двойной шов, металлические накладки у пятки, потемневшие застёжки. Такие сапоги мог носить не бродяга, а солдат, приказчик, дорожный мастер, человек, которому приходилось много ходить и который когда-то мог заплатить за качество. Теперь кожа разбухла от влаги, подошвы были в грязи, один каблук сбит, а по краю правого голенища засохла тёмная полоса. Не кровь, кажется. Или старая кровь, смешанная с землёй.

Но не вид пугал.

Пугало ощущение направления.

Сапоги лежали на прилавке носками к двери. Просто так, случайно. Ян вытряхнул их из мешка, они упали как упали. И всё же Никону показалось, что они не лежат. Они указывают. Не шевелятся, не скребут подошвами, не тянутся к выходу, но весь их смысл направлен туда — за дверь, под дождь, вниз по Мёртвой улице, дальше, через канавы, через мост, туда, где нечто ждёт с терпением верёвки.

Он резко опустил взгляд в книгу.

Поздно.

Тонкая линия за глазами уже дрогнула.

Нет, сказал он себе. Не сейчас. Не без приказа. Не после вчерашнего.

Но взгляд уже зацепился. Сапоги были слишком сильными, не по рангу — он ещё не знал ранга, — а по простоте своего намерения. Они не скрывались, как зеркальце. Не тянули, как кольцо. Они шли. Даже лёжа, они продолжали идти.

— Неплохо, — сказал Саверий, беря щипцами один сапог за край голенища. — Мокрые, вонючие, с покойника, но кожа живая. Подошву перебить, шов поправить — бедному грузчику на зиму хватит.

— Я же говорил, ценность, — оживился Ян. — Дашь серебром?

— За сапоги с бродяги? Я дам тебе медью и совет не дышать на товар.

— Да какая разница, с кого сняты? Мёртвый был без имени.

Соль на железной тарелке, стоявшей рядом после утренней проверки, тихо ссыпалась в одну сторону.

Никон это увидел.

Саверий тоже.

Оба на мгновение замолчали. Ян не заметил, продолжая торговаться.

— Без имени, говорю. Никто не спросит. Стража сама велела всё, что годится, снимать до ямы. Иначе крысы сожрут добро.

— Стража велела? — мягко спросил Грош.

— Ну… не велела. Но и не запретила.

— Какая тонкая правовая позиция. Никон, запись.

Перо в руке Никона чуть не сломалось.

Он записал: Кривой Ян. Предмет: сапоги дорожные, кожа тёмная, состояние среднее, сняты с неизвестного умершего, найденного у Старой канавы. Заявленное свойство отсутствует.

Заявленное свойство отсутствует.

Это была ложь книги. Не потому, что Никон уже знал свойство, а потому, что вещь словно кричала им. Просто Ян не слышал.

Саверий взял второй сапог, перевернул, осмотрел подошву. Из трещины выпал маленький комок грязи. Он упал на прилавок и распался, обнажив внутри кусочек светлого волокна. Верёвка. Тонкое волокно пеньки. Никон увидел его, и горло снова сжалось, но иначе, чем от кольца. Не петля на шее. Предчувствие петли. Холодное знание, что где-то в конце дороги уже висит пустое место, точно подобранное под человека.