Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 29 – Евгений Ключников

А он, похоже, умел.

И не знал, сколько это будет стоить.

Саверий Грош вышел из задней комнаты позже обычного. Его шаги Никон услышал заранее и успел встать, сложить одеяло, поправить рубаху, сесть за писарский стол и открыть долговую книгу на вчерашних записях. Тело прежнего Никона делало это само, быстро, без лишней мысли: не быть застигнутым лежащим, не выглядеть больным, не раздражать хозяина бесполезностью. Егор внутри наблюдал за этими движениями с мрачным отвращением и благодарностью одновременно. Отвращением — потому что тело было выучено унижению. Благодарностью — потому что эти рефлексы пока спасали.

Грош остановился в дверях и оглядел его с головы до ног.

— Не умер, — сказал он. — Уже второй день подряд ты меня удивляешь.

— Доброе утро, хозяин.

— Утро станет добрым, если ты не испортишь мне ни одной вещи до обеда.

Саверий был одет в тот же тёмный жилет, но сегодня на поясе у него висела не только связка ключей, а ещё узкий кожаный футляр с инструментами. Это Никону не понравилось. В прежней памяти тела такие футляры появлялись не для обычной торговли. В них Грош держал вещи для проверки: иглы, стеклянные палочки, мел, соли разных цветов, ножи для капельных проб, полоски бумаги, которые реагировали на ложь, кровь, гниль, остаточные клятвы и ещё десяток неприятных явлений.

— Руку покажи, — сказал Саверий.

Никон подчинился не сразу. Задержка вышла совсем короткой, но Грош заметил. Конечно, заметил. В этой лавке даже пыль, казалось, доносила хозяину о чужих колебаниях.

— Я не попросил твоего мнения, Никон.

Он протянул ладонь.

Саверий взял его запястье сухими холодными пальцами и повернул к свету. Серый след от кольца был почти неразличим, но при внимательном взгляде всё ещё виден: тонкая окружность, будто под кожу попал дым. Грош хмыкнул.

— Не воспалилось. Не почернело. Не поползло к локтю. Уже лучше, чем я ожидал.

— А если бы поползло?

— Отрезали бы руку.

Никон посмотрел на него.

Саверий, кажется, даже не шутил.

— Впрочем, — добавил он, отпуская запястье, — руку писаря жалко. Левая у тебя и так никудышная, правая хотя бы пишет. Значит, начнём мягко.

— Начнём что?

— Твоё новое недомогание. Или новый талант. Или новое проклятие. Название подберём, когда станет ясно, приносит оно деньги или расходы.

Никон почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Хозяин, я не знаю, как это вызвать.

— Поэтому я и сказал: начнём мягко. Дверь пока не открывай. Клиенты подождут. Город никуда не денется, как ни жаль.

Грош подошёл к боковому шкафу, достал связку ключей, выбрал маленький костяной и открыл нижний ящик, который до этого Никон не видел открытым ни разу. Из ящика пахнуло солью, старой тканью и сухим железом. Саверий вынул деревянный поднос, накрытый серой тряпкой, поставил на прилавок и начал раскладывать предметы один за другим.

Пуговица. Ржавая пряжка. Маленькая оловянная ложка. Медная монета с дыркой. Костяной гребень без двух зубцов. Игла, воткнутая в кусочек красной ткани. Треснувший стеклянный шарик. Засохшая чернильница с крышкой в виде птичьей головы. Детская деревянная фигурка лошадки, грубо вырезанная и потемневшая от времени. Всё это выглядело как мусор, который можно было бы смести в коробку и забыть на чердаке. Именно поэтому Никону стало особенно не по себе.