Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 284 – Евгений Ключников

Мёртвая улица перед рассветом была иной, чем ночью. Ночь скрывала людей. Предрассветный час скрывал намерения. Лавки закрыты, окна темны, но где-то уже двигались те, кому нужно начать работу до первых покупателей: угольщики, водоносы, женщины с корзинами, уличные мальчишки, храмовые посыльные, люди без сна и люди, слишком хорошо знающие, что лучший способ пройти незамеченным — выглядеть занятым чужой грязной работой. Никон шёл в старом плаще, держа руки в рукавах. Игла ложного шва была у Саверия. Костяную пуговицу оставили Теву. С собой взяли глухое зеркало, архивный жетон Эдмара, лоскут серой куртки, две пустые карточки, несколько мешочков соли и медный жетон гостя Третьей руки, который Никон теперь воспринимал не как защиту, а как клеймо, способное в любой момент снова притянуть взгляд рынка.

Мирана вела.

И чем ближе они подходили к Сухому каналу, тем меньше она говорила.

Вельмарк менялся. Мёртвая улица была грязной, но живой. Здесь торговались, ругались, боялись вещей, но всё же жили рядом с ними. Район Сухого канала выглядел так, будто город давно решил, что эта часть больше не заслуживает даже страха. Канал почти высох, оставив в глубокой каменной канаве чёрную грязь, старые обломки дерева, ржавые обручи и кости животных. Дома стояли низкие, с проваленными крышами, заколоченными окнами, пустыми проёмами дверей. В некоторых ещё жили люди, но они не зажигали огня в окнах. Прачечная, о которой говорила Мирана, оказалась длинным зданием с обрушенной стеной и каменными ваннами, полными дождевой воды. За ней, на небольшом возвышении, стоял приют.

Дом ничьих.

Он не был похож на логово злодеев. И от этого становилось хуже.

Старое трёхэтажное здание с узкими окнами, потемневшей штукатуркой и облупленным знаком над входом. От надписи сохранились только отдельные буквы. Когда-то там, вероятно, было написано имя Святой Мары, покровительницы сирот, бедных детей или тех, кто должен был благодарить город за миску каши и право спать под крышей. Теперь буквы распались, и над дверью читалось только: ...ары. Под знаком висела ржавая железная подвеска без колокола. Ворота перекошены. Двор зарос сорной травой и сухими стеблями крапивы. На стене возле входа кто-то давно нацарапал детской рукой корабль, похожий на дохлую крысу.

Мирана остановилась.

Никон заметил царапину.

Она тоже.

— Это здесь? — спросил он тихо.

— Да.

— Ты была внутри?

— Один раз.

— Когда?

Она молчала так долго, что Саверий уже собирался вмешаться, но Мирана ответила сама.

— Мне было девять. Или десять. Мать заболела. Отец уже не ходил. Соседка сказала, что меня могут забрать сюда, пока дома плохо. Я спряталась под прачечной. Два дня сидела в яме за старой ванной. Потом вернулась. Мать выжила. Меня не забрали. Другую девочку забрали. Её звали Лика. Она жила напротив. Через месяц сказали, что её взяла семья сапожника в верхних кварталах. Я видела потом у приюта её деревянную куклу без руки. Если ребёнка берёт хорошая семья, куклу обычно забирают вместе с ним.

Никон не нашёл слов.

Саверий сказал:

— Значит, ищем куклу, если осталась.

— Она не осталась столько лет.

— Вещи иногда упрямее людей.

Мирана посмотрела на него с ненавистью, но на этот раз в ней было меньше личного обвинения и больше просьбы не превращать всё в ремесленную шутку.