Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 214 – Евгений Ключников

— Я дальше не иду.

Саверий кивнул.

— Если через два часа не вернёмся…

— Уйду.

— Хорошо.

Никон посмотрел на неё.

— Не попытаешься помочь?

— Попытаюсь. Но не через этот вход и не в ту же минуту. Если вас держат, шум только скажет, где ловить третьего.

— Разумно.

— Я стараюсь. Кто-то должен.

Она коснулась шнурка на его запястье.

— Вернись сам. Тянуть тебя через весь рынок тяжело.

Никон кивнул.

Саверий уже спускался.

Лестница была крутая, деревянная, влажная. Под землёй пахло кожей, плесенью, дымом и чем-то сладковатым, знакомым по храмовым подвалам. Не смертью. Следами смерти. Это разные запахи. Смерть сама по себе проста. Следы сложнее. Они смешиваются с вещами, людьми, страхом, жадностью, памятью и временем.

Внизу стоял человек в сером плаще.

Лицо открытое, обычное, незапоминающееся. Такие лица опасны особенно. Их видишь, потом не можешь описать ничего, кроме общего ощущения, что человек уже встречался возле лавки, у канала, на рынке или в собственном сне.

Он посмотрел на Саверия.

— Давно не приходил.

— Старость делает человека разборчивее.

— Или беднее.

— Одно помогает другому.

Мужчина перевёл взгляд на Никона.

— Это он?

— Это мой писарь.

— Его пригласили не писать.

— Он умеет больше.

— Проверим.

Саверий показал медный жетон гостя.

Мужчина взял его, подержал в ладони, потом вернул Никону.

— Карточка?

Никон достал свинцовый футляр.

Мужчина не стал открывать. Только коснулся края перчаткой. На тёмном воске появилась тонкая зелёная полоска.

— Проходите.

Коридор за ним уходил вниз ещё глубже.

Сначала Никон услышал рынок.

Не шум обычной торговли, не крики продавцов, не звон монет и ругань покупателей. Здесь говорили тихо. Почти вежливо. Иногда смеялись. Иногда спорили. Иногда слышался короткий стук дерева, стекла или металла о стол. Всё это сливалось в ровный низкий гул, от которого становилось неуютно именно потому, что люди вокруг не выглядели преступниками из дешёвых историй. Они выглядели покупателями. Торговцами. Посредниками. Чиновниками без формы. Богатыми слугами. Слишком хорошо одетыми вдовами. Уличными скупщиками. Гильдейцами, снявшими знаки. Людьми из храмовых кварталов, спрятавшими лица под капюшонами. Теми, кто пришёл купить нечто, чего не должно существовать в открытой продаже.

Потом Никон увидел саму Лавку третьей руки.

Сегодня она разместилась в старом кожевенном подвале, огромном, разделённом деревянными перегородками. С потолка свисали цепи и крюки, когда-то предназначенные для шкур. Теперь на некоторых висели лампы с зелёным стеклом. Свет был тусклым, мутным, неприятным. Он не столько освещал предметы, сколько отделял столы друг от друга, создавая островки торговли среди густых теней.

На столах лежали вещи.

Сначала Никон увидел ножи.

Короткие, длинные, кухонные, охотничьи, складные, ритуальные, дешёвые, дорогие, ржавые, отполированные. На каждом маленькая бирка без истории, только с ценой или условным знаком. Один нож лежал отдельно под стеклом. Возле него стоял человек в богатом плаще и слушал продавца, который объяснял что-то вполголоса. Никон не открывал Чтение глубоко, но даже поверхностный отклик был тяжёлым: металл помнил не одну смерть, а привычку к смерти. Нож не был проклят в привычном смысле. Он был воспитан.

Дальше — кольца.