Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 173 – Евгений Ключников

Мирана тихо сказала:

— Весёлое у вас милосердие.

Эльза посмотрела на неё.

— Я храню то, что остаётся, когда ваше милосердие не успело.

Мирана замолчала.

Саверий кивнул.

— Условия принимаем частично. Последнее — надеюсь, не понадобится.

— Надежда не является формулировкой.

— Тогда запишем: при наступлении указанного события стороны обсудят порядок передачи останков.

Никон почти невольно подумал, что Саверий и Эльза стоят друг друга. Оба разговаривали с миром так, будто любой ужас становится управляемее, если правильно оформить его в запись.

Наверху, в архивной комнате, сестра Эльза сделала выписку.

Почерк у неё был тонкий, строгий, без дрожи. Она писала медленно, выбирая каждое слово. Никон наблюдал и учился. Храмовая формулировка отличалась от лавочной: меньше допущений, меньше связи между предметами, больше статуса и порядка. Но в ней была сила. Если лавочный акт связывал хаос предметов, храмовая выписка фиксировала нарушение в официальной памяти мёртвых.

Именная запись: Райнер Фальк, стражник нижнего караула, казнён.

Позднейшая запись: тело с сопроводительным именем Райнер Фальк, передано для безымянного погребения, лицо не подтверждено.

Сопутствующее несоответствие: предметы казни и предметы, записанные за казнённым, требуют дополнительной сверки.

Ни обвинения.

Ни вывода.

Но этого хватало.

Когда Эльза поставила храмовую пепельную метку, сапоги в ящике наконец перестали оставлять влагу. Пол под ними высох почти сразу, будто дорога, которую они хотели показать, была зафиксирована в словах и теперь могла временно замолчать.

Никон это заметил.

Эльза тоже.

— Запись успокоила предмет, — сказала она.

— Иногда вещам нужно, чтобы их правильно внесли в дело, — ответил Никон.

— Вещам или людям?

Он подумал о Нелле.

— Иногда разницы меньше, чем хотелось бы.

Сестра Эльза отдала выписку Саверию, но прежде задержала руку.

— Господин Грош.

— Сестра?

— Если это дело действительно связано с переписью живых под именами мёртвых, вы не удержите его в лавке.

— Я знаю.

— Тогда почему пытаетесь?

— Потому что если отдать его слишком рано, его похоронят быстрее, чем ваших безымянных.

Эльза отпустила бумагу.

— У вас плохая репутация.

— Заслуженная.

— Но не худшая из возможных.

— Я польщён.

— Не стоит.

На выходе из храма Никон оглянулся.

Ему показалось, что в боковой часовне с вещами безымянных одна пара старых детских башмаков повернулась носками к нему. Возможно, только показалось. Он не стал смотреть глубже. Сегодня и без того достаточно вещей узнали, что он видит.

На ступенях храма воздух показался почти живым после пепельной сухости архивов. Мёртвая улица была далеко, но Никон уже скучал по её грубой честности. Храм оставил после себя другое чувство: не страх перед проклятием, а страх перед записью, которая может пережить человека и дважды использовать его имя.

Мирана шла молча до самого первого переулка.

Потом сказала:

— Значит, Райнер Фальк умер дважды.

— Или один раз умер не он, — сказал Никон.

— Или два раза не он.

Саверий посмотрел на неё с раздражением.

— Спасибо. Нам как раз не хватало третьего варианта.

— На улице всегда есть третий вариант. Обычно самый плохой.

Никон нёс ящик с сапогами. Он стал легче. Или ему казалось. Сапоги больше не стучали, не мокли, не тянули вперёд. Но теперь он понимал: они не успокоились навсегда. Они просто сделали своё дело. Привели к несоответствию. Теперь дорога переходила к другим предметам: к пуговице, игле, лоскуту, бирке, дощечке, храмовой выписке.