Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 5 – Евгений Ключников

— Я надеялся, — сказал он, — что ты проявишь разумность.

— Разумность — это выйти замуж за незнакомого мужчину с репутацией психа, потому что моей сестре жалко свой контракт?

— Разумность — это понимать последствия своих решений.

Он произнес это почти устало, словно она была не дочерью, которой ломают жизнь, а младшим менеджером, не способным просчитать риски сделки. Потом отодвинул от себя бокал, опустил руку вниз, к портфелю, который стоял рядом со стулом, и достал папку.

Обычную папку из темно-синей кожи. Тонкую. Аккуратную. С металлическим уголком. Ася знала эту папку. Не эту конкретно, наверное, но сам тип. В таких отец носил документы, после которых люди соглашались, уступали, подписывали, продавали, исчезали из переговорных комнат бледными и послушными. Он положил ее на стол между блюдом с нетронутой рыбой и вазой с белыми розами.

— Тогда поговорим иначе.

У Аси пересохло во рту.

— Что это?

— То, что тебе следует прочитать прежде, чем говорить “нет”.

Он не толкнул папку к ней. Просто положил ладонь сверху, как человек, удерживающий крышку на сосуде с ядом.

— Я ничего не буду подписывать, — сказала она.

— Тебя пока никто не просит подписывать.

— Тогда убери.

— Здесь документы о смерти твоей матери.

В комнате исчез звук. Может быть, он и не был громким до этого, но теперь Ася вдруг отчетливо услышала, как собственное сердце бьется где-то в горле. Раз. Еще раз. Глухо, неправильно. Она смотрела на папку и не могла моргнуть.

Мама.

Слово не прозвучало вслух, но распахнулось внутри нее, как дверь в комнату, которую годами держали закрытой. Запах жасмина в волосах. Теплая ладонь на лбу. Голос, чуть хрипловатый по утрам. Смех на кухне, когда Ася, маленькая, уронила миску с мукой и стала вся белая, как привидение. Мамины пальцы, застегивающие на ней школьный сарафан. Последний день, смазанный больничным светом, чужими шагами, отцовским лицом, слишком каменным для человека, у которого умирает жена. Потом похороны. Потом тишина. Потом запрет на вопросы.

Ей сказали: авария. Ей сказали: водитель не справился. Ей сказали: мама была уставшая, возвращалась поздно, дорога мокрая. Ей сказали много простых слов, из которых взрослые строят стену перед ребенком. И за этой стеной Ася прожила одиннадцать лет.

— Ты лжешь, — сказала она.

Губы едва слушались.

— Следи за словами, — резко сказал отец.

— Ты лжешь, — повторила она уже громче. — Документы о маминой смерти были... были в деле. Все было закрыто. Ты сам говорил.

— Я говорил то, что тебе на тот момент нужно было знать.

Нужно было знать. Какая удобная фраза. Ею можно накрыть любую правду, как грязное пятно ковром.

Лариса Аркадьевна слегка повернула голову. На ее лице не было удовольствия. И это было хуже. Если бы мачеха наслаждалась, Асе было бы легче ненавидеть. Но сейчас Лариса выглядела напряженной. Почти испуганной. Милана, напротив, смотрела на папку с раздраженным любопытством, как человек, которому не нравится, что в спектакле вдруг появился чужой сюжет.

— Что там? — спросила Ася.

Отец убрал ладонь с папки, но не открыл ее.

— Достаточно, чтобы Дамир Воронцов заинтересовался прошлым нашей семьи. И прошлым твоей матери особенно.

— При чем здесь Воронцов?

— При том, что некоторые события много лет назад пересекались теснее, чем ты думаешь.