Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 10 – Евгений Ключников

— Нет, — сказала Ася. — Прощаюсь.

Милана нахмурилась.

— Не строй из себя мученицу.

— У тебя сегодня все реплики из одного набора?

Сестра спустилась на несколько ступеней.

— Ты думаешь, я хотела этого?

Ася устало усмехнулась.

— А разве нет?

— Я не хотела выходить за него! — сорвалась Милана. — Ты хоть понимаешь, кто он? Что о нем говорят? Он ненормальный. После смерти брата он стал... я не знаю. Папа сказал, что договор надо выполнить, но я не могу. У меня съемки, контракт, обязательства. У меня жизнь, Ася.

— А у меня?

Милана отвела взгляд.

Этого было достаточно.

Ася кивнула, словно получила ответ на вопрос, который задавала не сестре, а самой себе.

— Понятно.

— Тебе проще, — вдруг сказала Милана.

Ася медленно подняла на нее глаза.

— Что?

— Тебе проще, — повторила сестра, уже тише, но упрямо. — Ты никогда ничего не теряла. У тебя нет карьеры, нет репутации, нет людей, которые ждут от тебя успеха. Если ты выйдешь за него, все скажут: ну да, бедная Ася, ей не повезло. А если я... если я окажусь рядом с ним, меня уничтожат. Все, что я строила, рухнет.

Несколько секунд Ася просто смотрела на нее. А потом рассмеялась. Тихо, без веселья, почти с изумлением.

— Ты правда в это веришь.

— А что не так?

— Ничего, — сказала Ася. — Просто я наконец поняла: ты не злая, Милана. Ты хуже. Ты искренне считаешь, что чужая жизнь дешевле твоей.

Сестра отшатнулась, будто ее ударили.

— Ненавижу тебя, — прошептала она.

— Взаимно было бы слишком просто, — ответила Ася. — Но я, кажется, просто устала.

Она пошла вверх, мимо Миланы, не задев ее плечом только потому, что не хотела даже случайного прикосновения. Сестра что-то сказала ей вслед, кажется, про неблагодарность, про мать, про то, что Ася всегда всех обвиняет, но слова уже не достигали цели. Они падали где-то позади, как горох о мрамор.

В своей комнате Ася закрыла дверь на ключ. Комната была красивой, но давно не ее. Когда-то, еще при маме, здесь были светлые стены, книжные полки, смешные занавески с мелкими птицами и письменный стол у окна, за которым она рисовала города, платья, лица, дома, в которых люди обязательно любили друг друга. После ремонта Лариса Аркадьевна приказала сделать интерьер “более взрослым”: бежевые стены, встроенный шкаф, дорогая кровать, безликие картины, никаких птиц. Мамины вещи Ася спасла тогда почти тайно: несколько фотографий, старый шарф, маленькую шкатулку, письма, флакон почти пустых духов. Все это лежало в нижнем ящике комода, под стопкой ненужных свитеров.

Она опустилась на пол, открыла ящик и достала шкатулку.

Деревянная, темная, с потертым замочком, который давно не закрывался. Внутри пахло пылью, бумагой и еле уловимым жасмином — может быть, настоящим, а может быть, только придуманным памятью. Ася взяла фотографию: мама на даче, в белой рубашке, волосы собраны небрежно, глаза смеются. Рядом маленькая Ася с мороженым в руке и перепачканным подбородком. Отец тогда еще был за кадром. Наверное, он и снимал. В тот день он, кажется, смеялся тоже. Или Ася придумала это потом, чтобы не вся память о нем была холодной.

— Мам, — прошептала она.

И голос сломался.

Слезы пришли не сразу. Сначала было только давление в груди, такое сильное, что трудно стало дышать. Потом лицо исказилось, губы задрожали, и она, взрослая, гордая, привыкшая не плакать при них, согнулась над шкатулкой, прижимая фотографию к груди, как ребенок, у которого отняли последнюю защиту. Она плакала беззвучно, потому что в этом доме даже боль приходилось прятать. Плакала от страха, от унижения, от ярости, от того, что мать снова умерла сегодня — уже не в аварии, не в больничном свете, а в отцовской папке, превращенная в рычаг давления.