Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 309 – Евгений Ключников

Нейтральный рабочий режим.

Хорошие слова. Почти невозможные.

Она написала:

“Я сама поеду к нему. Не как жена. Как участник дела. Нужны вы, Грановский и Вера Соколова. Сегодня”.

Ставицкая ответила через минуту:

“Вы уверены?”

Ася посмотрела на кухню, на диктофон в сумке, на старый чайник, на фотографию матери в комнате.

“Нет. Но это правильно”.

Ответ пришёл не сразу.

“Тогда я еду с вами”.

Она не стала спорить.

Когда Ася вышла на площадку, дверь напротив открылась почти сразу. Надежда Павловна стояла в домашнем халате, с чашкой в руке и таким видом, будто ждала её с пяти утра, но давала человеку право самому открыть дверь.

— Уходишь? — спросила она.

— Не совсем.

— Это как?

— Иду продолжать.

Старушка внимательно посмотрела на неё.

— К мужу?

Ася помолчала.

— К делу. Он там тоже будет.

Надежда Павловна кивнула, будто именно такой ответ и ожидала.

— Это лучше, чем наоборот.

— Что наоборот?

— Идти к мужу, а дело пусть как-нибудь приложится. Женщины часто так делают, а потом удивляются, что их опять поставили в угол между любовью и пользой.

Ася почувствовала, как внутри тихо отозвалось мамино: “выбери себя”.

— Я не простила его, — сказала она.

— Простить — не автобус, не обязан приходить по расписанию.

— Вы всегда так говорите?

— Нет. Иногда хуже. Сегодня я деликатная, потому что ты ещё бледная.

Ася почти улыбнулась.

Надежда Павловна шагнула ближе и вдруг очень осторожно поправила ворот её пальто. Жест был старый, почти материнский, и от него в груди стало больно.

— Только смотри, Асенька. Если идёшь без кольца — не значит, что без сердца. Но сердце держи у себя. Не отдавай в руки, пока сама не решишь, кому можно.

Ася кивнула.

Сказать что-то не смогла.

Ставицкая приехала через двадцать минут, раньше обещанного. Невысокая женщина в прямом пальто, без макияжа, с собранными волосами и лицом человека, который привык действовать до того, как чужая паника успеет стать решением. Она осмотрела диктофон, не касаясь голыми руками, велела упаковать его в отдельный пакет, который принесла с собой, уточнила, слушал ли кто-то ещё. Ася сказала: нет. Это “нет” было важным. Её первой границей.

— Вы хотите показать запись Дамиру Сергеевичу? — спросила Ставицкая уже в машине.

— Не сразу.

— Почему?

— Потому что на ней есть фраза про Рустама. Она... — Ася остановилась. — Она важная для него. Слишком важная. И если я включу запись сейчас, он перестанет быть следователем. Он станет братом.

— А вам нужен следователь?

— Мне нужен союзник. Не мужчина, который снова бросится спасать мёртвых через живых.

Ставицкая посмотрела на неё с лёгким профессиональным уважением.

— Тогда порядок такой. Сначала фиксируем существование записи, её физическое состояние, ваши первичные пояснения. Потом — воспроизводим фрагменты в присутствии сторон, но полный личный блок оставляем за вами. Вы имеете право определить, какие части касаются дела, а какие — вашей частной памяти.

Ася медленно выдохнула.

— Спасибо.

— Не благодарите. Это не доброта. Это процедура, которая защищает вас от того, чтобы все снова начали считать вашу мать общим архивом.

Вот за это Ася могла бы благодарить ещё сильнее.

Дом Воронцова показался из-за деревьев ближе к полудню.

Он выглядел так же, как в день, когда она уехала: темный, высокий, с застывшими окнами, с дорожкой, по которой таял снег, с крыльцом, где не стоял Дамир. Но теперь дом не казался ни убежищем, ни ловушкой. Просто местом, где осталась часть её жизни — болезненная, важная, незаконченная. На тумбе в его спальне всё ещё лежало кольцо. Возможно. Она не знала, убрал ли он его. Не хотела знать. Пока.