Давид мгновенно заметил это. Он отставил корзину в сторону, подошел ко мне
вплотную.
— Замерзли, Лиза? — негромко спросил он.
Не успела я ответить, как он быстрым, уверенным движением расстегнул свою
тяжелую, теплую куртку-штормовку, снял ее и набросил мне на плечи.
Куртка была огромной, тяжелой, пахнущей смолой, морозным лесом и чистым мужским
теплом. Она мгновенно окутала меня, как надежный, непробиваемый панцирь, отсекая
ледяной ветер и даря невероятное ощущение безопасности.
Давид остался в одном сером свитере. Он шагнул еще ближе, протянул руки и
бережно поправил воротник куртки у моего подбородка, укрывая меня от ветра. Его
лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.
Время словно остановилось.
Я видела каждую снежинку, застрявшую в его густых ресницах, чувствовала тепло
его дыхания на своих губах. Его серые, глубокие глаза смотрели на меня с такой
невыразимой нежностью, силой и затаенным обожанием, что у меня перехватило
дыхание. Мое сердце забилось часто и шумно, как пойманная птица. Напряжение
между нами стало почти осязаемым, электрическим. Казалось, протяни руку — и
посыплются искры.
Давид медленно провел ладонью по моей щеке, стирая растаявшую снежинку. Его
пальцы были горячими, несмотря на мороз.
— Вы заслуживаете того, чтобы вас берегли, Лиза, — тихо, почти шепотом произнес
он. — Помните об этом. Всегда.
Я не могла пошевелиться, завороженная его близостью и силой. На долю секунды мне
показалось, что он сейчас поцелует меня, и я знала, что не стану отталкивать
его. Но Давид проявил редкое, благородное терпение. Он лишь мягко улыбнулся,
слегка сжал мои плечи сквозь плотную ткань куртки и отступил на шаг, возвращая
мне возможность дышать.
— Пойдемте домой, Лизавета Дмитриевна. Чайник, наверное, уже закипел, — весело
подмигнул он, подхватывая корзину с ягодами.
Мы возвращались в село в сумерках. Солнце уже опустилось за макушки сосен,
окрашивая снег в нежно-розовые и сиреневые тона. Мы шли молча, но это было
совсем другое молчание — сладкое, волнующее, полное невысказанного притяжения. Я
куталась в его теплую куртку, чувствуя себя защищенной, как никогда в жизни.
Но наше хрупкое, тихое счастье разлетелось вдребезги, едва мы подошли к окраине
села.
Возле скромного забора Давида, прямо в грязном снегу у калитки, был припаркован
огромный, сияющий лаком представительский внедорожник Mercedes черного цвета.
Его тонированные стекла тускло поблескивали в сумерках, а престижные городские
номера казались чужеродными и дикими в этом тихом, богом забытом углу.
Я замерла на месте, удивленно разглядывая машину.
— Давид… — тихо позвала я его, кивая на автомобиль. — У вас гости? Откуда в
наших краях такая дорогая машина? На ней городские номера.
Давид остановился рядом со мной. Я бросила на него короткий взгляд и невольно
отпрянула.
Его лицо мгновенно изменилось. Спокойные, теплые серые глаза соседа-плотника в
одно мгновение превратились в холодные, расчетливые льдинки. Вся его фигура
напряглась, плечи развернулись, а на лице появилось жесткое, властное выражение
лица человека, который привык отдавать приказы и управлять миллионами. Это был
взгляд хищника, заметившего чужака на своей территории. Маска простого,
нелюдимого строителя сползла с него за долю секунды, обнажая его настоящую,
пугающую суть.
