— Здравствуйте, дядя Давид, — тихо поздоровался он. — А что делать надо?
— Да вот, генератор резервный собираю, — я указал на тяжелый металлический блок
на верстаке. — Один не справляюсь, нужно придержать топливный фильтр, пока я
затягиваю хомуты. Поможешь?
— Помогу, — Антон несмело подошел ближе.
— Держи вот здесь, — я показал ему точку упора. — Держи крепко, металл
скользкий. А теперь бери вот этот ключ-трещотку. Знаешь, как им пользоваться?
— Знаю, — в глазах парня блеснул живой, неподдельный интерес.
Он взял инструмент. Его пальцы, сначала робкие и неуверенные, быстро вспомнили
нужные движения. Я не вмешивался, лишь изредка направлял его: «чуть левее»,
«сильно не затягивай, сорвешь резьбу», «отлично, теперь этот болт».
Мы работали в комфортном, рабочем молчании около получаса. Я видел, как
постепенно разглаживается хмурая складка между его бровей, как увереннее
становятся движения. Антон был сообразительным парнем с хорошим пространственным
мышлением — сказывались гены Лизы, ее логика и системный ум.
— Ну вот и всё, — я удовлетворенно похлопал по корпусу генератора. — Собрали.
Без тебя я бы еще час возился, Антон. Спасибо. У тебя отличные руки, соображаешь
быстро.
Парень смущенно улыбнулся, и на его щеках появился здоровый румянец. Он
аккуратно вытер руки чистой ветошью, которую я ему протянул, и бережно уложил
ключ в ящик.
— Дядя Давид… А вы правда всю жизнь на стройках проработали? — вдруг спросил он,
присаживаясь на свободный табурет у печки-буржуйки, которая уютно гудела в углу,
распространяя мягкое тепло.
— Правда, Антон, — я налил в две жестяные кружки горячий чай из термоса и
протянул одну ему. — Начинал простым разнорабочим, кирпичи таскал. Потом
бригадиром стал, прорабом. Много чего повидал. Строительство — штука честная.
Если схалтурил на фундаменте — дом рухнет, и винить будет некого, кроме себя. В
жизни всё точно так же.
Антон молча кивнул, обхватив горячую кружку ладонями. Он задумчиво смотрел на
огонь сквозь стеклянное окошко печи.
Я перевел взгляд на его ботинки. Мое сердце болезненно сжалось. Старая зимняя
обувь парня была в ужасном состоянии — подошва на левом ботинке лопнула на
сгибе, и из трещины уродливо торчал кусок серого армированного скотча, которым
Антон, видимо, пытался спастись от талого снега. Обувь была насквозь мокрой.
— Антон, — мягко произнес я, присаживаясь напротив. — Ботинки у тебя совсем
худые. Мокрый ведь ходишь. В наших краях так нельзя, простудишься, мать
расстроишь. Ей и так сейчас непросто. Давай завтра в район съездим, купим тебе
хорошие, теплые ботинки? Я подкину немного, сочтемся потом за работу в
мастерской.
Парень мгновенно напрягся. Его лицо потемнело, он опустил голову, уставившись в
свою кружку с чаем. Пальцы так сильно сжали металл, что побелели суставы.
— Не надо, дядя Давид… — глухо произнес он. — Спасибо, но я не могу взять.
— Почему? — удивился я. — Это же честный обмен. Ты помогаешь мне с генератором,
я помогаю тебе. Мужской уговор.
Антон молчал несколько секунд, а потом его плечи судорожно дернулись. Он поднял
на меня взгляд, полный такой горькой, удушливой обиды, что мне стало не по себе.
— Потому что у нас нет денег, дядя Давид! — сдерживая подступившие слезы, хрипло
выговорил он. — Мама получает копейки в своей амбулатории, все ее деньги уходят
на еду и дрова. А отец… отец заблокировал наши старые детские карты. Полностью.
