Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 77 – Ксения Чернова

— В моём мире, — сказал я медленно, — люди часто боялись простого тепла больше, чем грубости. Грубость понятна. От неё защищаешься. А тепло… если оно потом окажется ложью, это больнее.

Нина кивнула.

— Поэтому вы всё время ждёте счёт.

— Да.

— А если его нет?

— Тогда я не знаю, что делать.

Она положила персик на маленький деревянный столик между рядами. Потом подошла ещё на шаг ближе. Мы стояли почти вплотную, но она не касалась меня. Дала мне время. Право отступить. Право не понять. Право испугаться.

— Учиться, — сказала она. — Как с растениями. Сначала человек не верит, что земля даст росток. Потом не верит, что росток переживёт ночь. Потом не верит, что цветок станет плодом. Потом держит плод в руках и всё равно думает: наверное, это случайность. А сад просто растёт, если его не травить.

— Вы так говорите, будто я сад.

— Вы человек. Это сложнее, но похоже.

Я поднял руку и очень осторожно коснулся выбившейся пряди у её виска. Она не отстранилась. Только прикрыла глаза на секунду.

— Можно? — спросил я уже после, испугавшись, что опоздал с вопросом.

Нина улыбнулась.

— Можно. Но хорошо, что спросили.

Я убрал влажную прядь ей за ухо. Пальцы коснулись тёплой кожи. Нина выдохнула — едва слышно, но я услышал. И от этого маленького выдоха во мне поднялось такое бережное, почти болезненное желание, что оно оказалось горячее грубого голода. Я не хотел схватить. Не хотел доказать. Не хотел ускорить. Я хотел не разрушить этот миг.

— Нина…

— Да.

— Я не знаю, имею ли право на это.

Она открыла глаза.

— На что?

— На этот мир. На вас. На доверие. На то, чтобы оставаться здесь, если я не тот, за кого меня считают.

Её лицо стало серьёзным.

— Я не выбираю вас потому, что программа разрешила, — сказала она тихо. — И не потому, что у вас знак Героя Пятилетки. И не потому, что Зоя и Вера уже дали жетоны, а мне надо успеть. Я выбираю вас не как легенду. Рядом с вами мне хочется будущего.

У меня перехватило дыхание.

— Почему?

— Потому что вы смотрите на наш мир так, будто он не обязан быть вечным сам по себе. Будто его надо беречь. Многие, кто родился здесь, иногда забывают это. Они любят Союз как воздух — дышат и не думают. А вы смотрите на хлеб, на сады, на женщин, на детей за изгородью, на чистую воду так, будто всё это чудо. И мне рядом с вами хочется не только жить в чуде, а выращивать его дальше.

Она говорила спокойно. Без дрожи. Но в этой спокойности было больше признания, чем в любом горячем шёпоте. Нина была не слабой и не наивной. Просто её сила не нуждалась в броне. Она стояла передо мной в тёплом дожде, среди листьев, с влажными волосами и золотым светом на лице, и предлагала не сцену, не победу, не игру, а возможность будущего.

Я сделал шаг.

Она не отступила.

Наш первый поцелуй был не похож ни на Веру, ни на то почти-напряжение с Зоей. Вера поцеловала как искра, с резким жаром после риска. Нина — как тёплый дождь. Сначала мягко, почти спрашивая, хотя вопрос уже был задан словами и всем её присутствием. Потом глубже, но всё равно без напора, без попытки победить. Её ладони легли мне на грудь, туда, где под рубашкой был знак куратора, но она не трогала знак. Она касалась человека под ним. Я обнял её осторожно, почувствовал тепло спины через влажную ткань, тонкое напряжение плеч, живое дыхание. Она была мягче Зои и Веры, но в этой мягкости не было беспомощности. Скорее зрелость плода, который не нужно рвать силой.