Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 76 – Ксения Чернова

— Через минуту начнётся основной цикл, — сказала она. — Не бойтесь. Он тёплый.

— Я уже понял, что здесь даже дождь проходит по программе восстановления.

— Не весь. Иногда дождь просто дождь.

Она провела меня между рядами. Листья касались рукавов, пахло влажной землёй, сладкой зеленью, персиковой кожицей и чем-то почти телесным — не духами, не потом, а живым теплом растений. Нина остановилась под невысоким деревом, где висело несколько крупных плодов, более тёмных, чем утренние.

— Это линия вечерней сладости, — сказала она. — Их не подают к общему столу сразу. Они слишком мягкие для перевозки. Едят здесь, рядом с деревом.

— Особая привилегия?

— Скорее напоминание. Не всё ценное надо уносить с собой. Иногда лучше принять на месте.

Сверху тихо зашумела система дождевания.

Сначала это был туман. Тёплый, мелкий, почти невесомый. Он лёг на волосы, лицо, рубашку, руки. Потом капли стали крупнее, но всё равно мягкие, не холодные. Оранжерея наполнилась шорохом воды по листьям. Свет в каплях дробился золотом. Нина подняла лицо к тёплому дождю и закрыла глаза. Несколько прядей выбились из косы и прилипли к виску. Белая рубашка потемнела на плечах от влаги, ткань стала ближе к телу, но всё оставалось естественным, рабочим, без нарочитости. И именно от этого я снова почувствовал, как трудно в этом мире смотреть правильно: не прятать взгляд от красоты, но и не превращать её в присвоение.

Нина открыла глаза.

— Вы опять думаете, можно ли смотреть.

— Да.

— Можно.

Я замер.

— Если видите меня, а не только тело, — добавила она.

— Я вижу вас.

— Тогда смотрите.

Она сказала это так спокойно, что у меня пересохло во рту сильнее, чем от любого прямого вызова. Нина не играла в запрет. Не провоцировала. Не дразнила. Она просто позволила мне не стыдиться восхищения, если оно остаётся человеческим. Это было почти непосильно.

Она сорвала тёмный персик. Кожа плода блестела от капель. Нина надкусила его сама — совсем немного, чтобы сок выступил по краю, потом протянула мне.

— Попробуйте.

Я взял плод, но она не отпустила сразу.

— Нет, — сказала она мягко. — Так.

Она поднесла персик к моим губам сама.

В другом контексте это могло бы быть кокетством, игрой, почти банальной сценой соблазнения. Но в тёплой оранжерее после дня изобилия, среди влажных листьев и золотого дождя, с Ниной, которая говорила о теле как о продолжении жизни, этот жест оказался почти ритуальным. Я надкусил там, где уже был её след. Сладость ударила сразу — тёмная, зрелая, густая. Сок потёк по подбородку. Я хотел вытереть, но Нина опередила меня. Коснулась салфеткой моей кожи, легко, без спешки, и её пальцы задержались у моей щеки.

— В вашем мире это тоже было бы чем-то неправильным? — спросила она.

— Что именно?

— Кормить человека с руки. Смотреть. Хотеть прикоснуться. Не потому, что купила, заслужила или проиграла спор. А потому что день был хорошим, плод зрелый, человек рядом живой, и хочется, чтобы он это понял телом.

Я не мог сразу ответить.

Тёплый дождь шёл по листьям. Капли собирались у Нины на ресницах. Она стояла близко, с персиком в одной руке и салфеткой в другой, и смотрела на меня не как девушка, которая пытается “взять” мужчину, а как человек, который предлагает дом. Не дом из стен. Дом как состояние: здесь можно есть, дышать, желать, работать, растить, смеяться, стареть, возвращаться. Здесь не нужно всё время держать оборону.