Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 57 – Ксения Чернова

— Вы этим гордитесь?

Лидия остановилась у стеклянной лестницы и посмотрела на меня. Утренний свет отражался в её глазах, но не делал их теплее. Скорее точнее.

— Я не горжусь страхом. Я горжусь тем, что умею отличать страх виновного от страха пережившего. Это спасает людей от несправедливых решений.

— А если человек и виновен, и пережил?

— Тогда приходится работать осторожнее.

Она пошла дальше, оставив меня с ощущением, что под ногами на секунду исчезла ступенька.

Стеклянный кабинет Сектора гармонии находился на самом краю южной галереи, над морем. Он был не похож на кабинет следователя, как я его себе представлял по фильмам, новостям и старым зданиям с облупленной краской. Никакого тяжёлого стола, лампы в лицо, серых стен, портрета начальника, шкафов с папками. Просторное помещение с прозрачными стенами, белым полом, живыми растениями, низким круглым столом, двумя креслами и широким окном на бухту. За стеклом море сияло так спокойно, будто мир не знал ни пыток, ни допросов, ни тюремных подвалов, ни людей, исчезавших после неправильного ответа.

На стене висел герб Союза, но меньший, чем в медицинском секторе. Под ним — короткая надпись:

Гармония не бывает слабой. Ложь не бывает частной.

Я прочитал её дважды.

Лидия заметила.

— Слишком жёстко для красивого кабинета?

— Очень советское.

— Вы произнесли это так, будто слово “советское” в вашей памяти имеет не только положительные оттенки.

Я сел в предложенное кресло. Оно оказалось удобным, но не расслабляющим до сонливости. Лидия села напротив, положила на стол тонкую красную папку, вчерашний технический отчёт и маленький белый модуль записи. Модуль не мигал угрожающе. Просто лежал и фиксировал реальность. В этом было больше власти, чем в любой лампе в лицо.

— В вашей памяти многие слова имеют странные оттенки, — сказала она. — “Банк”. “Ипотека”. “Реклама”. “Начальник”. “Оптимизация”. “Частная собственность”. “Рынок”. Вы произносите их как человек, который описывает не исторические явления, а личные раны.

Я молчал.

— Я не спрашиваю пока, откуда они в вашей активной речи. Начнём проще. Как вы себя чувствуете после вчерашнего ремонта?

— Нормально.

— Это слово часто используют, когда не хотят отвечать.

— Устал. Руки болят. Но… хорошо.

— Почему хорошо?

Я посмотрел в окно. Внизу по дорожке шли трое рабочих в светлых комбинезонах, что-то обсуждали, смеялись. Один нёс ящик с инструментами, на котором была красная звезда. Никакой спешки, никакого раздражения, никакой угрюмой обречённости. Люди шли работать так, будто работа не была наказанием за бедность.

— Потому что я делал что-то настоящее, — сказал я. — Не перекладывал бумажки, не оправдывался перед людьми, которые сами не понимают, чего хотят, не выполнял бессмысленное требование ради отчёта. Держал рукав. Подавал инструмент. Увидел перекос. Помог исправить. Потом свет загорелся. Всё просто.

Лидия внимательно слушала.

— Просто?

— В смысле честно. Причина, действие, результат. Не надо было доказывать, что я не виноват в чужом идиотизме. Не надо было изображать занятость. Не надо было терпеть начальника, который боится своего начальника и поэтому орёт вниз по цепочке. Была машина. Была проблема. Была Вера. Был я. Мы сделали.

Я замолчал, потому что понял: сказал слишком много. Не о Воронцове. О себе. О мире, которого здесь, возможно, не было.