Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 59 – Ксения Чернова

Я остановился.

Море за стеклом казалось слишком ярким.

Лидия не двигалась. Только смотрела. И в её взгляде впервые не было холодной точности. Появилось что-то другое. Осторожное. Не жалость — она не позволила бы себе такого простого чувства. Скорее, профессиональная тишина человека, который увидел рану глубже, чем ожидал.

— Продолжайте, — сказала она.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я продолжу, вы точно решите, что я не Воронцов.

— Я уже знаю, что вы не полностью совпадаете с Воронцовым.

Слова упали на стол тихо.

Я почувствовал, как пальцы сами сжались на подлокотниках.

— Что это значит?

— Пока — только то, что я сказала. Не полностью совпадаете. После нейротравмы личность может измениться. Память может заполнить провалы чужими конструкциями, особенно если мозг пытается объяснить боль. Но ваша конструкция слишком цельная. В ней есть экономика, быт, язык, половые страхи, отношение к телу, к труду, к власти, к собственности. Так не выглядит случайная фантазия.

— И что вы собираетесь делать?

— Понять, является ли эта конструкция угрозой.

— А я?

— Что — вы?

— Я являюсь угрозой?

Лидия смотрела прямо.

— Пока нет.

Странно, но это “пока” прозвучало почти как милость.

Она взяла белый модуль со стола, провела пальцем по поверхности. У стены бесшумно открылась дверь в соседнее помещение. Белая комната, мягкое кресло, похожее одновременно на медицинское и на кресло пилота, тонкие дуги датчиков, прозрачная панель с нейросхемой. Свет там был не холодный, а молочный. Воздух — чистый, с лёгким запахом мяты и озона.

— Я хочу провести процедуру нейровосстановительного чтения, — сказала Лидия. — Добровольно. Без принуждения. Она не вытаскивает мысли, как крючком. Не заставляет говорить правду. Не ломает защиту. Она фиксирует эмоциональные узлы памяти, помогает отличить пережитое от воображаемого и снижает травматическое напряжение. Медицинский сектор рекомендовал вам эту процедуру, но без срочности. Я считаю, что срочность появилась.

— Если откажусь?

— Откажетесь. Это будет отмечено. Не как вина, а как выбор. Но тогда мне придётся считать вашу закрытость фактором риска.

— Вы умеете не давить?

— Умею. Но отсутствие давления не означает отсутствие последствий. Вы уже знаете это правило “Артека-2”.

Я посмотрел в белую комнату.

Страх под рёбрами стал тяжелее. В прежнем мире любая процедура, связанная с головой, властью и добровольностью, звучала бы как ловушка. “Добровольно” часто означало: подпиши, иначе хуже. “Беседа” означала: мы уже решили. “Восстановление” означало: стань удобным. Я хотел отказаться. Очень хотел. Просто сказать нет, встать, выйти, найти Алину, Зою, Веру, кого угодно, кто был понятнее этой белой комнаты.

Но Лидия не лгала. В этом было самое неприятное. Она не обещала безопасности без условий. Не делала вид, что моё согласие не нужно. Не прятала последствия. Она стояла между мной и системой, которая могла решить мою судьбу, и предлагала не подвал, а способ увидеть, насколько глубока трещина.

— Хорошо, — сказал я.

— Подтверждаете добровольное согласие?

— Подтверждаю.

— Можете прекратить процедуру в любой момент словом “стоп”. Не нужно объяснять причину. Я остановлю.

— Вы?

— Я.

— А если не остановите?

Она впервые за утро выглядела почти оскорблённой. Не эмоционально, но в самой глубине взгляда.