Книга Ненавижу тебя, мажор, страница 50 – Ева Енисеева

Он сбрасывает энергию, как он сам говорил!

Но он застыл в клетке с Громилой, а голова его была повёрнута ко мне.

И в этот момент Громила нанёс сокрушительный удар…

Белая вспышка. Оглушающая боль.

Удар в левую половину лица был на столько жёстким, что мир поехал на бок.

Меня впечатало в пол, я потерял ориентацию в пространстве, тут же пытаясь собрать себя из разрозненных кусочков.

В ушах звенело, щека наливалась кровью.

Сам виноват.

Псих.

Отвлёкся на то, чего быть не могло.

На Машу.

Словно бы и правда её увидел. В подсвеченной вип-ложе. В белом платье. С волосами своими белыми. Испуганная. Нежная. Ранимая.

Призрак того, что я желал больше всего на свете.

Я ведь отпустил её.

Отпустил её, чтобы не испортить.

Не затащить туда, где живу я — в грязь, в ярость, в тошнотворный мрак, который мне, сука, удобнее свежего воздуха.

А теперь вот ловлю её призраки в дали.

Толпа ревела, требуя дальнейшего мордобоя. Им плевать, кто выигрывает, лишь бы кто-то одержал верх.

Я растянул губы в оскале, капа будто плавала в крови, на языке отчётливо чувствовался металл.

Расплывчатые пятна света перед глазами собрались в фигуру лысого.

Много слов хотели срываться с языка. Матерных слов. Но выход агрессии сейчас нужен другой.

Не знаю, как я оказался на ногах.

Автопилот сработал. Инстинкт. Зверь внутри, которому не надо объяснять, как драться.

Громила, очевидно, тоже устал — видно было по тому, как он ещё сильнее замедлился.

Один его неаккуратный бестолковый замах, я поднырнул под этот хук и снова пробил ему бедро. И ещё раз.

Громила рухнул на одно колено.

И вот тут я уже сфокусировал зрение на его роже и начал отрабатывать удары, расписывая чужую физиономию. Один за другим. Один за другим. Меня захлестнуло яростью.

Безжалостно.

Хотелось разорвать чужое тело. Чтобы восстановлению не подлежало. Чтобы в утиль. На выброс. Потому что я не с Громилой сейчас дрался.

Я дрался с собой. С тем, кого ненавижу всей душой. С тем, кто разрушает всё, к чему прикасается.

Громила пытался отбиваться.

Его учили выживать. Он не привык проигрывать, такие не сдаются, и я почти допустил удушающий захват, но…

Он в бою с тем, кому нечего терять.

Я отбитый наглухо, ему стоило это знать. Резко вывернулся, поддал коленом в печень и в секунду сомнений вырулил на дистанцию. Проворонил он свой шанс.

Пот заливал глаза, щека болела, рука болела, в животе все внутренности, будто перемешали лопатой. Но я ебашил как не в себя. Коленом по корпусу. Локтем в уже подправленный нос.

Добивал его. Добивал собственное прошлое.

Передо мной появилось лицо судьи.

Чё блять ему надо?

Сквозь шум в ушах пробился голос комментатора:

— Время! Конец боя!

Всё.

На сегодня всё.

Интересно, если бы она правда увидела меня таким. Тварью. Разрушенным. Отбитым. Отчаянным. В крови. В поту. Без сил. Обломок человека.

Что бы она сказала?

Толпа орала, фанатела, рвала глотки. А я стоял на ватных ногах и слышал только гул в сердце — рваный, сбившийся гул.

Нашёл глазами вип-ложу.

Не было там никого.

Показалось.

Разочарование. Стыд. Пустота.

Да не имею я никакого права на неё.

Ни на её взгляд. Ни на её присутствие.

Какое "вернись", какое "выслушай"? Я — зверь, которому место в клетке.

Я вышел из октагона, врачи, тренер, организатор. Пошли все на х..