Книга Погрешность, страница 77 – Э. Шрайбер

Насыпь клали ещё при деде, на живую нитку, и она уже тогда была плохой. Я сам два года назад говорил Асгейру, что её надо перебирать. Не перебрали: руки не дошли.

Если её подрубить с одной стороны, она сложится внутрь.

Получится провал шагов в пять глубиной и шагов в шесть поперёк.

Человек через такой перелезет. Тварь — тоже перелезет, я не строил иллюзий.

Но перелезать ей придётся всем корпусом в семь шагов с лишним длиной, задирая перед и опуская зад. На это уйдёт время, и всё это время она будет неподвижна и на виду.

Я посчитал трижды и получил около двенадцати ударов сердца.

Двенадцать ударов сердца, когда цель стоит и не может ни рвануться, ни сместиться.

Хельга бьёт с трёх шагов. Торкель кладёт гарпун с восьми. Двенадцать ударов сердца — это восемь гарпунов, если стоят четверо.

Я записал это на дощечке и очень долго на неё смотрел.

Потому что это был первый раз в моей жизни, когда я придумал, как кого-то убить.

Меня заметили на второй день.

Я не прятался — прятаться было бы глупо и подозрительно вдвойне. Я ходил при свете, с сажнем и верёвкой, мерил проходы между дворами и записывал.

Первым спросил Ольгерд.

— Ты чего тут делаешь?

— Мерю.

— Чего мерю?

— Проходы, — сказал я. — Хочу посмотреть, где есть узкие места.

Ольгерд посмотрел на меня, на сажень, на дощечку и ничего не сказал.

К вечеру того же дня по посёлку пошло, что мальчик Хальвара ходит и что-то высматривает.

Началось у колодца на верхней улице.

Я узнал об этом от Рольфа, который прибежал ко мне в мастерскую с таким лицом, что Брин отложил рубанок раньше, чем тот открыл рот.

— Там про тебя говорят, — сказал Рольф. — У колодца. Стейн, там уже не просто говорят.

— Кто?

— Гуннар. Брат Хравна.

Я знал Гуннара. Мы с ним никогда не разговаривали — он старше на пятнадцать лет, живёт на среднем краю, — но я его знал, как знают в посёлке всех.

— Что он говорит?

Рольф замялся.

— Говори.

— Он говорит, что надо просить плату кровью, — сказал Рольф. — И его слушают.

Про плату кровью в клане знают все и никто не помнит, чтобы её брали.

Это старый обычай. Настолько старый, что даже старейшины называют разные сроки: Астрид говорит — при её деде, Торкель говорит — что вообще не при людях, а в сагах.

Устроено так.

Если беда пришла с воды и клан решил, что причина в человеке, — этого человека не убивают. Клан не убивает своих; за это отвечают перед всеми шестью берегами, и никакой старейшина такого не подпишет.

Его отводят на луды при отливе. Оставляют. И уходят.

Если к утру человек жив — значит, море его не взяло, значит, причина не в нём, и клан перед ним виноват и платит виру.

Если не жив — значит, взяло. Значит, море получило то, чего хотело, и больше не придёт.

Я, когда мне впервые об этом рассказали лет в семь, спросил, а как же те, кто просто не умеет плавать.

Мне тогда сказали, что это глупый вопрос.

К колодцу я пошёл сам.

Рольф пытался меня отговорить, потом пытался пойти со мной, потом сдался и пошёл всё равно, шагах в десяти позади, делая вид, что просто идёт туда же.

У колодца стояло человек пятнадцать.

Разговор оборвался не сразу — сперва меня заметили двое, потом остальные, и получилось так, что тишина шла по кругу, как расходится волна.

Гуннар стоял у сруба.

Он был похож на Хравна. Я раньше не замечал, а тут увидел сразу: тот же тяжёлый лоб, та же манера стоять чуть косо, перенеся вес на одну ногу.