Книга Погрешность, страница 76 – Э. Шрайбер

Ольгерд стоял тут же и плакал не скрываясь.

За Геста камни клали все, кто хотел.

У него не было никого. Жена умерла лет двадцать назад, детей не было, братья — на другом берегу и не приехали, потому что вести шли бы неделю.

Пришло сорок человек.

Асгейр, старейшины, все, кто когда-либо стоял на северной линии, и десятка два таких, кого я не ожидал увидеть вовсе.

Пришёл Торкель. Пришёл Хаук от Бродира — тот самый плотник, с которым мы ставили седьмую. Пришёл сам Бродир и стоял до конца.

Астрид говорила над ним недолго.

— Он одиннадцать раз дал сигнал, — сказала она. — Потом слез и пошёл сам. Восемьдесят два года. Четыре часа по скалам. Я тридцать четыре года сижу в этом доме и не помню, чтобы кто-нибудь сделал столько.

Она помолчала.

— Мы поставим над ним такую груду, какая ему полагается, — сказала она. — И я хочу, чтобы каждый, кто её увидит, помнил не то, что он умер. А то, что он сделал.

Потом клали камни, и каждый клал по одному, и когда очередь дошла до меня, я стоял с камнем в руках дольше, чем следовало, потому что вспомнил, как он сказал мне: «Ну и ладно. Я привязываюсь».

Работать я начал на следующий день.

Мысль, с которой я спустился с Плоского камня, была простая: я знаю, как устроен посёлок, и я знаю, как двигаются твари. Ни того ни другого не знает больше никто.

И я стал ходить и смотреть.

Начал с того места, где они вышли во второй раз, — с берега между лодочными сараями.

Прошёл его четырежды, туда и обратно, замеряя всё, что можно было замерить: ширину прохода, расстояния между сараями, высоту настилов, углы.

Потом поднялся по нижней улице тем же путём, каким шли они.

Потом сел и стал думать.

Получалось так. Тварь не отталкивается и не переносит вес — я это мерил на туше и видел на причале.

Значит, ей всё равно, какой под ней грунт. Галечник, песок, камень — для неё одно и то же. То, что мешает человеку, ей не мешает.

Но у неё есть длина. Семь шагов и три четверти. И ширина — три с половиной локтя в плечах.

А узкое место остаётся узким для всякого, у кого есть ширина.

Проход между сараями шириной в шесть шагов сработал: шестнадцать человек удержали там двоих. Значит, дело не в силе людей, дело в геометрии.

Я взял дощечку и стал рисовать посёлок.

К вечеру второго дня у меня получилось вот что.

Посёлок лежит на склоне и стянут к воде тремя спусками: причал, проход между сараями и старая тропа с южного края, по которой возят лес.

Всё остальное — либо скала, либо крутизна, по которой человек-то лезет на четвереньках.

Тварь по крутизне пройдёт. Ей всё равно.

Но пройдёт медленно и по одной, потому что ширины там как-раз на одну и есть.

Значит, посёлок можно закрыть в трёх местах.

Причал закрыли и без меня — там теперь стоят рогатки и лежат дрова. Проход между сараями показал себя сам: шесть шагов ширины, шестнадцать человек, двое тварей не прошли.

Оставалась южная тропа.

Она была шириной в четырнадцать шагов и шла ровно, без единого поворота, — по ней в хорошую погоду возят лес волоком. Её никто не считал опасной, потому что с юга никогда ничего не приходило.

Я прошёл её и понял, что если бы я был тварью, я бы шёл сюда.

Сузить её было нечем — ставить стену не из чего и некогда. Но её можно было сломать.

Не всю. В одном месте, верстах в двух от нижних дворов, за гребнем, тропа идёт по насыпи над старой промоиной — шагов сорок насыпи над пустотой.