Книга Погрешность, страница 75 – Э. Шрайбер

— Да, — сказал отец.

— И в этой цепочке нет ни единой лжи или ошибки.

— Нет.

Я смотрел на свои руки.

— Тогда с кого теперь спрашивать? — сказал я.

Отец очень долго молчал.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я тридцать лет глава в этом доме и не знаю. Знаю только, что завтра у нас похороны четверых, и что Бродир на них будет стоять с таким же лицом, как я. И что он не будет притворяться ни разу.

Он встал.

— Навести сестру, — сказал он. — Она ещё не спит.

Ночью я поднялся на Плоский камень.

Не для попытки.

Просто оттуда видно фьорд весь, и я хотел увидеть, сколько огней осталось в посёлке.

Их было меньше, чем месяц назад.

Я сидел на холодном камне и в первый раз за всё это время думал не о том, кто виноват и что я упустил.

Я думал о том, что до прихода воды осталось двенадцать дней.

И вот тогда я сделал то, чего не делал ни разу за шестнадцать лет: перестал считать себя переменной в чужой задаче.

Всю жизнь я мерил то, что мне давали померить. Доску, которую принёс Брин. Вышку, на которую послал Асгейр. Тушу, к которой позвал Кассий.

Я делал это хорошо — лучше всех вокруг, знал это и втайне этим гордился. И ни разу, ни единого раза не выбрал задачу сам.

Я не выбирал, потому что мне казалось, что без врат выбирать нечего.

Двенадцать дней.

Я сидел и раскладывал, что у меня есть.

Врат нет. Драться не могу. Голоса на Совете нет и не будет. Слова моего никто не послушает — за месяц это доказано трижды.

Есть руки. Есть дерево.

Есть то, что я знаю про дерево лучше, чем кто-либо в трёх фьордах, включая Брина. Это не гордыня, это просто правда: у Брина сто восемь лет опыта, а у меня то, чего опыт не даёт.

Есть то, что я знаю, как эти твари двигаются. Я мерил одну из них два часа. Она несимметрична. У неё лишние суставы. Она не отталкивается и не переносит вес. Она устроена не для движения.

Есть то, что я знаю, как устроен наш посёлок. Каждая свая на причале. Каждый лодочный сарай. Каждый настил, который я сам перебирал.

Сегодня утром они обошли причал и пошли берегом, потому что причал мы держали, а берег нет.

Мы отдали им берег, потому что думали как люди, которые ждут гостей с воды.

А надо было думать как человек, который знает, где что сломается.

Я просидел на камне до рассвета и спустился с ясной головой — первый раз за месяц.

Я не мог остановить мёртвую воду.

Я не мог убить ни одной твари.

Но я знал каждую доску в этом посёлке, и у меня было двенадцать дней.

И, спускаясь по тропе, я поймал себя на том, что впервые за очень долгое время не задаю себе вопрос, зачем мне открывать врата.

Мне было не до них.

Хоронили на второй день.

У нас не жгут и не насыпают курганов. У нас кладут под камни, за посёлком, на склоне, где земли на локоть и дальше сплошная скала.

Каждому своя груда, и каждый год кто-нибудь из родни приходит и подкладывает камень. По тому, насколько высока груда, видно, сколько человек ещё помнят.

Четверо в тот день. Хравн, двое из дома Серого Паруса, приезжий.

Пятым был Гест.

За приезжим приехали с его берега на третий день и увезли — так положено, если родня успевает. Остальных клали свои.

Хравна клали мы с Брином и ещё четверо. Он был тяжёлый.

Пока мы его несли, я всё думал о том, что в последний раз разговаривал с ним про сундук, одержимый духом плохой просушки.