Книга Погрешность, страница 118 – Э. Шрайбер

Вчера под утро — то есть сразу после боя, когда на площади ещё считали убитых.

Я сел на лежанке.

За два дня до этого он раскладывал инструмент рядами — не по руке, как всегда, а по величине. Он отдал мне молоток. Он сказал: «Ты хороший мастер, я тебе этого ни разу не говорил, потому что от похвалы руки портятся».

Он сказал: «У тебя завтра дело. Иди спать».

И на прямой вопрос, уезжает ли он, не ответил.

Я вспомнил всё это разом, целиком, как вспоминают то, что и так лежало на виду.

Он прощался.

Он прощался при мне, в открытую, два дня назад, и я стоял в трёх шагах и не понял ни одного слова.

Я собрался идти в мастерскую.

Не потому что надеялся на что-то хорошее.

Просто из всех вещей, которые я в ту осень мог сделать, эта была единственной, которую я ещё не опоздал сделать.

Я пришёл туда на рассвете.

Дверь была заперта.

Это я знал ещё вчера, со слов Ольгерда, и всё равно подёргал.

Потом обошёл кругом.

Мастерская у Брина устроена не как у людей: у неё две двери. Главная, с улицы, и вторая — со стороны склона, низкая, шириной в полтора локтя, через которую заносят длинномер. Её не запирают: она открывается наружу и держится на клине снаружи, и, чтобы попасть внутрь, надо просто вынуть клин.

Про эту дверь знали трое: Брин, я и, вероятно, Асгейр.

Клина не было.

Я стоял перед вынутым клином и долго не мог заставить себя войти.

Дело было даже не в страхе.

Клин вынули изнутри. А изнутри его вынимают, когда выходят этой дверью и не собираются возвращаться.

Он мог бы просто запереть главную и уйти. Тогда мастерская была бы закрыта наглухо, и мне пришлось бы ломать дверь.

Он оставил дверь, о которой знаю я.

Внутри было светло.

Это первое, что меня ударило: там всегда полутемно — окна маленькие, ставни на клиньях, у верстака масляная лампа. А тут ставни были распахнуты все четыре, и утренний свет шёл ровно, и в нём висела пыль, и мастерская выглядела чужой.

И пустой.

Она была пустая не как обычно, когда нет людей, а по-другому, и я не сразу сообразил чем, — а сообразив, сел на чурбак у двери.

Не было стружки.

Семь лет я мёл эту стружку. Она есть в мастерской всегда, в любой день, даже если работы не было: набивается под верстак, в щели между половицами, в углы, откуда её выметаешь щёткой и никогда не выметаешь до конца.

Пол был чистый.

Кто-то вымел его весь, до последнего угла, и вымел так, как я не выметал ни разу за семь лет, потому что мне это всегда казалось бессмысленным.

Инструмент лежал на верстаке.

Так же, как три дня назад: рядами, по величине. Только теперь я понял, что тогда увидел половину — он не закончил при мне.

Теперь ряды были доделаны, и вдоль всего верстака, от края до края, лежало всё, что было в этой мастерской.

Рубанки. Стамески — двадцать две штуки, от ладонной до той, которой выбирают паз под шпунт. Свёрла. Скобели. Отвесы. Мерная сажень, которую он сделал сам и которая была точнее всех саженей в посёлке.

Ни одна вещь не была унесена.

Мастер, который сто лет собирал этот верстак, ушёл и не взял с собой ничего.

Я прошёл вдоль рядов дважды.

И понял две вещи.

Первая: он не просто разложил. Он привёл всё в порядок. Стамески были заточены — все двадцать две, включая те три, которыми при мне не работали ни разу за семь лет. Рубанки перебраны, ножи выставлены. Отвес перевязан свежим шнуром.