Книга Погрешность, страница 115 – Э. Шрайбер

— И я ничего не чувствую, — сказала Хельга. — Со вчера. Как будто мне про чужого человека рассказали.

— Мама говорит, это придёт, — сказала она. — Не сразу и не сегодня.

— А если не придёт?

— Придёт, — сказала Хельга. — Мама знает. У неё отец утонул, когда ей было четырнадцать.

Она ослабила хватку.

— Носи, — сказала она. — Тут ещё два ряда.

Я ничего не чувствовал.

Не был спокоен. Я не «держался», как держалась мать, и не «ушёл в работу», как ушёл в неё Свенн. Держаться и уходить в работу — это когда внутри есть что-то, от чего ты закрываешься.

У меня внутри не было ничего.

Ровно, гладко и пусто, как то место в самом себе, куда я ходил сто сорок шесть раз.

Я носил камни и думал про то, что кладка идёт правильно и что нижний ряд надо было заложить на полторы ладони шире. Я слушал Астрид и отмечал, что она говорит короче, чем говорила на площади в середине лета. Я смотрел на Бродира и разбирал, почему он не подошёл.

Я ни разу за весь день не подумал, что моего отца больше нет.

Один раз я попробовал заставить себя это почувствовать.

Специально — как трогают больной зуб языком, чтобы проверить, болит ли ещё.

Я стоял у груды, уже почти доложенной, и сказал себе прямо, про себя, всеми словами: он умер, я видел, он лежит вот тут, под этими камнями, которые я сам сюда принёс.

И ничего не произошло.

Слова были верные, и я знал, что они верные, и они не значили ничего — как не значит ничего запись на дощечке, если её пытается прочесть человек, что не умеет читать.

Тогда мне стало страшно.

Не от того, что я его потерял. От того, что я, похоже, потерял способность это заметить.

Я подумал, что это из-за пролома.

Мысль пришла сразу, и я почти сразу её принял, потому что мне очень хотелось её принять: со мной что-то происходит, и происходит третьи сутки, и теперь оно выело у меня все чувства.

Я держал эту мысль до вечера.

Потом вспомнил, что не чувствовал ничего и раньше — на площади, когда стоял в тридцати шагах и считал, вместо того чтобы кричать.

Значит, дело было не в проломе.

Значит, это был я.

Я стал перебирать, когда это началось.

Оказалось, что давно.

Первый раз — ещё в начале осени, когда я стоял в тени между лодочными сараями и смотрел, как складывается настил причала, который сам перебирал два года назад. Я знал, что он сложится, за пятнадцать ударов сердца до того, как он сложился. И не крикнул.

Я себе это объяснял тем, что не успел бы.

А правда была в том, что я эти пятнадцать ударов сердца смотрел. Мне было интересно, где именно он пойдёт.

Второй раз — на площади. Тридцать шагов, левый бок, до него от кольца двенадцать, добежит только тот, кто уже там.

Третий — сегодня, у груды.

Три раза за осень я оказывался там, где человеку положено чувствовать, и три раза вместо этого работала голова.

Всю жизнь я думал, что моя беда — закрытые врата.

Оказалось, есть вторая, и о ней мне никто никогда не говорил, потому что её не видно снаружи. Снаружи она выглядит как выдержка. Люди в тот день подходили, видели, что я держусь, и говорили матери, что сын у неё крепкий.

А я не держался.

Мне нечего было держать.

Про то, что я не сплю, догадались другие.

Первым — Асгейр.

Он подошёл, когда мы клали верхний ряд, посмотрел на меня и спросил без предисловий:

— Сколько не спишь?