Книга Погрешность, страница 120 – Э. Шрайбер

Тяжёлый.

Я взвесил его на ладони и подумал, что если это золото, то его хватит на две лодки.

Вторым был тот самый камушек, которым придавило записку.

Я его теперь разглядел как следует. По цвету и слою — стужень, но из очень старого куска, темнее того, что растёт на склоне.

Граней у него было двадцать. Я сосчитал.

И знаки шли по всем двадцати сразу, вплотную, без единого просвета.

Я взял его в руку.

Он был не совсем деревянный.

То есть деревянный — я держал его в пальцах, я семь лет держу дерево в пальцах и не ошибаюсь. Слой, вес, тепло — всё было деревянное.

А внутри у него что-то было.

Не двигалось, не грелось, не дрожало. И не в самом камушке — а как будто внутри слоёв самого дерева, между годовыми кольцами, там, куда пальцем не доберёшься.

То же самое, что идёт во мне с той ночи: ровно, в одну сторону, не останавливаясь.

Я сидел на чурбаке в пустой мастерской, держал в пальцах вырезанный из дерева камушек и чувствовал в нём то же самое, что чувствую в себе.

До того утра я не знал, что так бывает.

Шар лежал третьим.

Из стуженя — настолько старого, что дерево успело почернеть. И примерно пятая часть резьбы на нём была свежей.

Размером с два кулака. Идеально круглый — я проверил на глаз с трёх сторон и не нашёл, к чему придраться, а придираться я умею.

И весь в рунах.

Резьба шла сплошняком, покрывая шар целиком, без единого пустого места, и знаки были глубокие, в полпальца, и очень точные — резаны без единого срыва инструмента.

Я знаю, сколько это работы.

Старая резьба и свежая различались легко: старая потемнела вровень с деревом, свежая была светлее по краям прорезей, как всякий новый рез.

Свежей было немного — примерно пятая часть.

И вот на эту пятую часть, по моему счёту, ушло бы не меньше недели непрерывной работы.

У Брина было две ночи.

И руны светились.

Не ярко. Так, что при распахнутых ставнях я не заметил этого сразу, а заметил, только когда наклонился и загородил свет плечом: в каждой прорези стояло слабое ровное свечение — по цвету ближе к тому, каким светит луна, когда лежит низко и отдаёт голубым. Холодное и слегка завораживающее.

Я протянул руку и не дотронулся.

Постоял так, наверное, полминуты — с рукой в двух ладонях от шара — и понял, что не могу заставить себя его коснуться.

Он был неправильный.

Кассия я нашёл у Асгейра.

Он сидел на крыльце и, кажется, всё-таки поспал — впервые за все дни выглядел не как человек, который чем-то болен.

— Пойдёмте, — сказал я.

— Куда?

— В мастерскую Брина. Он ушёл.

Кассий встал сразу.

Вот это я потом вспоминал не раз: он не спросил ни «когда», ни «куда», ни «ты уверен». Он встал и пошёл, как встают, когда услышали ожидаемое.

В мастерской он первым делом обошёл её всю.

Медленно, вдоль стен, глядя не на вещи, а куда-то между ними, — и я, стоя у двери, впервые сообразил, что он, вероятно, смотрит совсем не то, что вижу я.

Потом подошёл к верстаку.

Записку прочёл дважды. Отложил.

Перстень взял, повертел в пальцах, посмотрел на печатку дольше, чем нужно, чтобы её разглядеть, — и положил обратно, не сказав ни слова.

А потом увидел деревянный камушек.

Кассий остановился.

Не удивился, не переменился в лице — просто перестал двигаться, целиком, на несколько ударов сердца. Точно так же, как перестал двигаться тогда, у туши, когда мы оказались вплотную.