Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 20 – Сергей Орлов

Ну что… пришла пора доставать козыри.

— Тихо, — сказал я негромко, но так, что передние ряды услышали и осеклись. — Дознание идёт, и основного свидетеля вы ещё не слушали.

Кто-то было вякнул из середины, что за свидетель такой, но его тут же ткнули локтем в бок.

Я развернулся лицом к храму и опустился на одно колено. Ладонь легла на нижнюю ступень, и камень под пальцами оказался тёплым — не как нагретый солнцем булыжник, а как капот машины, которая полдня простояла у обочины на жаре: тепло шло изнутри, из самой глубины плиты, и никакого отношения к небу над головой не имело. Храм не остывал. Он просто ждал, когда с ним наконец заговорят.

Ну что ж, поговорим.

Я пустил в камень родовое пламя — ровной струёй, как заливают воду в пересохший колодец, если хотят, чтобы он ожил. От ладони по ступеням протянулась тонкая огненная дорожка, перевалила через порог, скользнула в темноту и побежала вглубь, туда, где под сводами стояла чаша. Я почувствовал, как она добралась. Как чаша приняла огонь, узнала его и потянула к себе, жадно, будто отпила залпом.

— Помоги своей верной послушнице, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только камень. — Защити её имя.

Из пролома в крыше поднялся золотой столб — ровный, гладкий, без единого языка по краю. Подержался пару секунд и осел, оставив на площади запах горячей пыли.

Я поднялся и повернулся к людям.

Огонь из ладони ушёл в глаза — сухой жар под веками я чувствовал сам, а всё остальное мне рассказали чужие лица. Вьюнов за столом сделался белым, как его же бумаги, и вцепился в чернильницу обеими руками, будто она могла его от чего-то спасти. Бабы в передних рядах попятились и начали наступать на ноги задним, а задние упёрлись и не пустили. Ярцев застыл у повозки с рукой на рукояти, судя по лицу, уже забыл, зачем он её туда положил.

Потом свет за спиной погас, и по площади разошлась тишина.

Прошла секунда… Другая… Третья…

Но ничего не происходило.

— И это всё? — крикнули из задних рядов. — А свидетель-то где?

Гул пошёл по толпе, как круги по воде от брошенного камня: сначала там, где крикнули, потом шире, а потом уже везде разом. Задние навалились на передних, где-то справа потребовали немедленно отпустить старика, и по тому, как деревня качнулась вперёд на полшага, я понял, что второго шанса мне никто не даст.

И тут мальчишка на поваленной сосне дёрнул отца за рукав и молча ткнул пальцем мне за спину.

Отец поднял голову. За ним ещё двое. Потом замолчали все.

Я обернулся.

В темноте дверного проёма стояла тень. Постояла, будто примеряясь к свету, а затем медленно вышла на площадь.

Это была Зоряна.

Первым её увидел Ермила.

Двое гвардейцев ещё висели у него на локтях, а третий заходил сзади и прикидывал, как уронить мужика на землю, ничего ему при этом не сломав. И тут Ермил перестал рваться. Руки у него повисли, гвардейцы качнулись следом по инерции и растерянно переглянулись поверх его плеча.

Он смотрел мне за спину, и с лица у него на глазах сходило всё, что он таскал на себе последние десять лет. Угрюмость. Вина. Та каменная тяжесть, из-за которой вся Ольховка держала его за бесчувственного чурбана.

Я отступил в сторону, освобождая ей дорогу, и развернулся к людям.

Митяй попятился и наткнулся спиной на стол. Чернильница подскочила, Макеюшка перехватил её обеими руками и так и остался стоять, прижимая посудину к груди.