Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 22 – Сергей Орлов

Она оглянулась на пролом в крыше, откуда только что бил свет.

— А как храм подняли и я стала его частью, тогда и эти дни ко мне вернулись.

Теперь она смотрела Тихону в лицо.

— Это ведь ты меня убил, Тихон Ефимович. Я тогда стояла у чаши, спиной к дверям, и оборачиваться не стала, потому что шаги были твои, а твою поступь я с самых малых лет помнила. В том и была моя главная ошибка: до последнего не верила, что жрецом Пепла может оказаться кто-то настолько близкий.

Старик не шелохнулся.

— Но ты знай… я тебя давно простила… Огонь не простил, а я простила… потому что не могла столько лет носить в груди ненависть…

Я пустил Оценку по первым рядам.

Ещё час назад дар выдавал мне по этим людям от семидесяти четырёх до девяноста семи процентов недоверия. Теперь цифры падали. У всех людей разом, а быстрее прочих — у бородатого заводилы, который совсем недавно громче всех требовал вернуть деревне доброго деда и совал мне в лицо черенок вил через голову гвардейца.

Тихон же читал людей не хуже меня, причём безо всякого дара. Сорок лет он только этим и занимался: слушал, кому что нужно, кому что больно и кто на кого косится, — и всё это держал в голове. Вот только теперь его никто не слушал. Против мёртвой девчонки в горящем платье у старика не нашлось ни одного слова, которое площадь ещё приняла бы всерьёз.

Вот тут его и прорвало.

Мокрые стариковские глаза высохли за одну секунду. Плечи, которые он столько лет держал согнутыми, развернулись, и оказалось, что старик-то в целом немаленький. Дрожь в руках унялась сама собой, без всякого усилия, ровно так же, как унимается хромота у нищего, когда тот сворачивает за угол и подавать становится некому.

Доброго деда Тихона больше не было. Теперь на притихших людей смотрел тот, кем этот человек был все сорок лет: сухой, много поживший старик, которому до собравшихся не было ни малейшего дела.

— Простила она… — сказал он ровным будничным голосом. — Дохлая, а всё туда же. Думаешь, мне есть дело до твоего прощения, дура?

Он обвёл глазами площадь, и те, кто стоял ближе, неосознанно отшатнулись.

— До чего же мне мерзко на вас смотреть…

Старик усмехнулся.

— Одно в сегодняшнем дне хорошо: больше я ваших рож не увижу. Сорок лет. «Тихон Ефимыч, корова со двора ушла, что делать-то?» «Тихон Ефимыч, мужик мой опять запил, вытащи ты его из запоя» «Тихон Ефимыч, рассуди, сосед на полсажени в мою межу залез.» — Он передразнивал бабьим плаксивым говорком, кланяясь на каждой фразе. — Сорок лет я выслушивал эту чушь и участливо кивал головой. И ни один, ни один за всё это время не спросил, а сам-то Тихон Ефимыч чего хочет!

Голос сорвался на визг, и никто на площади не шевельнулся.

— Стадо. Тупое стадо баранов, которое кланяется, кому прикажут! Тут храм Пепла встанет, слышите⁈ Встанет! Не при мне, так после меня, а вы всё так же придёте и на колени упадёте, потому что вы иначе не умеете!

Он развернулся к Зоряне так резко, что качнулся и едва устоял.

— А ты, тварь огненная, второй раз сдохнешь. И в этот раз я не спешить буду. Слышишь меня? Слышишь⁈

Повисла напряжённая тишина, которую нарушил поднявшийся из-за стола Вьюнов.

— Надеюсь, теперь всем всё понятно? — Вьюнов положил перо на стол. — Уводите его.

Двое гвардейцев взяли старика под руки. Он не упирался. Шёл и продолжал выкрикивать ругательства через, но их уже никто не слушал. Дверцу арестантской повозки захлопнули, лязгнул засов, и перед храмом снова воцарилось молчание.