Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 19 – Сергей Орлов

Ермил стоял и молчал.

— А про Зоряну кто языком трепал? — крикнула баба сбоку. — Кто её при всех предательницей целых десять лет называл? А теперь на деда напраслину возводит!

Ермил опустил голову и уставился в землю.

Ну всё, приехали. Мне было понятно, что мужику просто стыдно за свои действия касательно Зоряны, и оправдать себя в этой области он точно не сможет. Только вот толпа это молчание восприняла по своему.

А потом к людям вывели Тихона, и тут начался театр одного актёра.

Старик, которого я вчера в амбаре видел пустой сгоревшей оболочкой, вдруг ожил. Тело помнило, как быть добрым дедом Тихоном, у которого вся деревня под крылом. Он ссутулился сильнее прежнего, мелко затряс головой, и руки у него задрожали — жалко и очень убедительно.

— Родненькие мои, — заговорил он тонким надтреснутым голоском. — Да что ж это делается-то. Оговорили меня, оболгали. Голова у меня худая стала, старая, я и не разберу, за что меня вяжут. Огонь я всю жизнь берёг. Всю жизнь, как есть.

Он выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы передние ряды успели переглянуться.

— Вы ж меня с малых лет знаете, детушки, — сказал он, обводя площадь мокрыми глазами. — У кого крыша текла, к тому я с мужиками и шёл. У кого корова пала, тому я со схода помощь выбивал. Аглае слепой дрова кто возил каждую зиму? Митяю кто помогал, когда мать одна осталась? Сорок лет вы меня видели, каждый божий день, вот на этой самой земле. Так какой из меня жрец проклятый, ребятушки? Вы гляньте на меня. Я ж даже животинку зарубить не могу, мне бабка Прасковья кур режет.

Из бабьих рядов кто-то всхлипнул за компанию.

— А теперь я вам скажу, за что мне стыдно, — продолжил он. — Я ведь давно на него думал.

Он повернул голову в сторону Ермила.

— Я, детушки, все эти годы полагал, что Зоряну он извёл. Из ревности. Она ему от ворот поворот дала, а он девку по всей деревне порочил, и после смерти порочил, вы сами слыхали. Так я его пощадил. Смотрел, как он мучается, и молчал. Думал, парню и без того тяжело живётся, чего ж я на него народ подниму.

Он опять утёрся рукавом.

— А теперь-то мне, старому дураку, ясно стало, что дело куда хуже.

— Врёшь, паскуда… — яростно прошипел Ермил.

Но староста будто и не услышал.

— Он же в лес уходил, по три дня пропадал, и никто не знает, чем он там занимался…

Ермил дёрнулся в его сторону, но больше одного шана ему сделать не дали: первый гвардеец повис у него на плече, второй перехватил с другой стороны, и вдвоём они удержали его с большим трудом.

— Врёшь, гнида! — Ермил рвался вперёд, а старик отшатнулся и заслонился ладонями, и лучше этого жеста не придумал бы ни один суфлёр. — Ты её убил! Ты убил Зоряночку! Ты!

Толпа взвыла.

Кто-то из мужиков уже перехватил поудобнее оружие, бабы завизжали, а тихий маленький Тихон стоял, прикрывшись руками, и плакал обильными старческими слезами, которые катились по морщинам на верёвку, стянувшую ему запястья.

Ну красавец просто. Отыгрывает на все сто.

Вьюнов пожевал губами и покосился на меня. Взгляд был красноречивый: дело, которое он уже мысленно подшил себе в копилку триумфов, разваливалось на глазах, и виноват в этом выходил не он, а некий А. Морн, который настоял на этом цирке с конями.

Вика повернула голову, и в глазах у неё читалось короткое злое «ну?».