Книга Пустующий трон, страница 513 – Кен Лю

— Я хочу, – ответила актриса.

Прижавшись к Моте, она ловила каждое слово Види.

— Будешь слушать? – прошептал Кинри Одуванчику.

— Нет. История маршала Мадзоти подождет. Позволь показать тебе… кое-что иное.

Она отвела Кинри к другому шкафу. Там хранились новые свитки, написанные, вероятно, в течение последних десяти лет, а некоторые даже в текущем году.

— Мы говорили об историях беженцев… об историях льуку… – Одуванчик запнулась.

У Кинри защемило сердце.

«О чем она догадывается? Что ей известно?»

Он с деланой беззаботностью окинул взглядом свитки. Пульс юноши еще участился, когда он осознал, что перед ним.

Протоколы допросов беженцев из Укьу-Тааса.

Почувствовав, что его лучше оставить одного, Одуванчик отошла в сторону.

Кинри начал читать.

В самых свежих записях говорилось о новых зверских преступлениях Кутанрово и ее карательных отрядов. Кинри передернуло, когда он вспомнил о том судьбоносном дне в Киго-Йезу. Учеников заставляли доносить на своих учителей; подростков – как льуку, так и местных уроженцев, и тогатенов – вербовали в карательные отряды в Крифи и других городах, обучая убивать ученых и тех, кого обвинили в измене. Уничтожались местные книги и храмы, осквернялись могилы, детей после казни родителей и других родственников забирали в рабство, людей массово убивали, кастрировали, расчленяли, проламывали им головы, делали калеками, систематически насиловали.

Кинри зажмурился. Оттого что Кутанрово предавала идеалы пэкьу Тенрьо, ему становилось физически плохо; в сердце как будто вонзали нож и проворачивали его там. Кинри обратился к более старым записям, надеясь найти доказательства мирной жизни при Танванаки и Тенрьо, еще до того, как Кутанрово и ее безумные соратники извратили идеалы.

Но увы, и ранние показания беженцев почти ничем не отличались: местное население казнили направо и налево без весомых доказательств вины, целые деревни порабощали за проступки одного жителя, за самозащиту от наро и кулеков людей вырезали сотнями, а пэкьу Тенрьо даже официально провозгласил изнасилования разрешенной военной тактикой.

«Это все ложь! Ложь! – кричал Кинри про себя. – Массово казнили только опасных бунтовщиков! Никого не насиловали! Местные женщины сами шли в наложницы льуку! Им хорошо жилось в Крифи!»

Но тут он вспомнил, как мастер Надзу Тей всегда переводила разговор на другие темы, когда речь заходила о современной истории Укьу-Тааса, и как его собственная мать давала лишь весьма пространные ответы на вопросы о казнях пленников на рыночной площади. А что касается историй о соблазнительных местных наложницах… он ведь лично не встречал ни одну! Все эти счастливые жители Крифи… почему они кланялись ему? Из уважения или из страха?

Кинри вспомнил, каким грустным всегда выглядел император Такэ, выступая на Новый год с торжественной речью, в которой благодарил пэкьу Тенрьо за основание государства Укьу-Тааса. И какой мрачной была Танванаки, глядя на мужа во время этих публичных выступлений.

«Что, если… Кутанрово не исключение? Что, если… настоящие обманщики не беженцы, а император Такэ, Танванаки и… даже моя мать?»

Кинри понял, что должен прочесть еще более ранние свидетельства. Ему было страшно, но остановиться юноша уже не мог.

На нижних полках хранились самые старые показания беженцев, еще с тех времен, когда пэкьу Тенрьо одолел тирана Рагина и основал Укьу-Тааса, родину Кинри.