Книга Говорящие кости, страница 307 – Кен Лю

Лежащий внизу город, в котором сокол жил с того самого момента, как вылупился из яйца, был неузнаваем. Исчезли тесно стоящие особняки и многоквартирные дома, извилистые мощеные улочки и переулки, вечно окутанные тенью, некогда шумные базары и полные народа открытые площади. Вместо них повсюду виднелись лишь заваленные обломками пустыри, на которых паслись стада тощих длинношерстных коров, щипавших скудную траву, которой удалось прижиться на здешней неплодородной земле.

Тут и там виднелись притулившиеся среди руин белые шатры, похожие на семейства грибов, но даже они выглядели грязными, покосившимися и нуждавшимися в починке. Немногочисленные люди, сидевшие на земле рядом с жилищами, казались такими же старыми, как и сам сокол, и даже не поднимали головы, чтобы посмотреть на парящего в небе хищника. Вместо этого они сидели неподвижно, словно статуи, и шевелились, только если требовалось выудить из волос или бороды вошь и почесать укушенное место.

Сокол помнил, как целые толпы народу ломали здания и возили обломки, чтобы сбросить их в окружавшие город болота. Болота исчезли, а вместе с ними – рыба, лягушки, жабы, гуси и перелетные цапли. В памяти сокола представали картины того, как некогда обитавшие в этих шатрах деятельные люди уходят прочь. Впрочем, откуда ему было знать, что они направились к большому вулкану на юго-западной оконечности острова, где плетьми заставляют других людей копать землю и вырубать из скал камни, а затем грузить добытое в телеги, свозить на берег и сваливать в море. Сокол не понимал, зачем нужно делать такие вещи, и видел лишь, к чему это привело: гавань так загрязнили сброшенной в нее землей, что здесь перестала жить рыба.

Даже его старый дом, рукотворная гора, которую люди называли Мингенской башней, и та исчезла. Ее разбирали, камень за камнем, как и остальной дворец, пока в один миг вся конструкция не рухнула, как подрубленный могучий дуб, подняв тучу пыли и пепла, висевшую потом в воздухе не один день.

Теперь посреди усеянного обломками поля, где возвышался некогда дворец Крифи, стоял в одиночестве огромный шатер, окруженный кучами костей и полными дерьма ямами, в которых копошились и верещали крысы – тощие и жилистые, с пятнистыми шкурами.

Дворец не просто сделался меньше – он, по сути, вообще перестал существовать.

Сокол очнулся от ностальгического забвения. Теперь, увы, это больше не его дом.

Птица не вздохнула, ибо хищникам это не свойственно, а просто повернула на восток, прочь от руин Крифи. Путь сокола лежал к полям смерти, где, как он знал, каждый из живущих в шатрах непременно проламывал череп кому-нибудь из живущих в домах. Вкус падали не особенно его прельщал, но это всяко лучше, чем смерть от голода.

Давненько уже в Большом шатре не собиралось столько танов Укьу-Тааса. За исключением тех, кто командовал оставшимися городами-кораблями и гаринафинами, готовящимися встретить армаду Дара на южном побережье Руи, здесь присутствовали все до единого видные вожди льуку. Даже старики, слишком дряхлые, чтобы поднять боевой топор, а потому приставленные надзирать за рабами на пике Тенрьо, и те вернулись в столицу.

Танванаки сверлила взглядом фигуры трех людей перед собой.

Нода Ми, опустившись на четвереньки, уткнулся лбом в землю, как побитая собака. Гозтан застыла, скорбно понурив плечи, – этакое живое воплощение поражения. Ну а Кутанрово нарезала вокруг первых двух круги, как голодный волк. При этом она орала во всю мочь, выплевывая каждую фразу, как оскорбление: